КАРЛХАЙНЦ ДЕШНЕР. КРИМИНАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ХРИСТИАНСТВА. ГЛАВА 8. (НАЧАЛО).УЧИТЕЛЬ ЦЕРКВИ АФАНАСИЙ (ПРИМЕРНО 295–373 гг.) (13)

КАРЛХАЙНЦ ДЕШНЕР.  КРИМИНАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ХРИСТИАНСТВА. ГЛАВА 8. (НАЧАЛО).УЧИТЕЛЬ ЦЕРКВИ АФАНАСИЙ (ПРИМЕРНО 295–373 гг.) (13)ГЛАВА 8

УЧИТЕЛЬ ЦЕРКВИ АФАНАСИЙ (ПРИМЕРНО 295–373 гг.)

«Св. Афанасий был величайший муж своего времени, а возможно, церковь, если мы все точно взвесим, никогда не обнаруживала более великого»

Аббат де Блеттеринни

«Благодарные потомки дали могущественному александрийскому епископу заслуженное имя «Великий», восточная и западная церкви почитают его как святого»

Иозеф Липл

«Любой политический вопрос направляется на теологические рельсы его противники — еретики, он — защитник чистой веры. Противники учатся у него связи богословия и политики. Он предвосхитил тип великого римского папы как род антиимператора, первый из своенравных египетских патриархов, которые освободили египтян от союза с государством»

Г Гентц

«Актеры церковной истории повсюду были те же самые, что и в общей византийской истории»

Фридрих Винкельман

«Во имя Отца, Сына и Св. Духа богословские высшие школы, папы и патриархи всеми средствами нападали друг на друга с IV-го по VII-е столетие, приговаривали, исключали из духовного звания, ссылали, пускали в ход тайные службы и пропагандистскую машину, конфликтующие направления впадали в дикий экстаз, происходили народные волнения и уличные сражения, убивали, подавляли военные мятежи; пустынники — анахореты при поддержке византийского двора подстрекали толпы, плелись интриги ради благоволения императора и императрицы, свирепствовал государственный террор патриархи восставали друг против друга, поднимались и вновь свергались со своих тронов, как только побеждал другой взгляд на триединство»

Ганс Кюнер

Кюнер продолжает «появляются первые великие учителя церкви и святые, совершающие вопреки всем человеческом страстям, достойную удивления умственную работу, которая равно принадлежит как истории веры, так и истории духа». Однако независимо от того, что это случилось не вопреки всем человеческим страстям, но очень даже благодаря, — кто всерьез воспринимает дух, не может считать одно за два или три, а три за одно Христианская теология называет это сверхразумным, не противо- или неразумным.

Она называет это таинством, не абсурдом. И если даже действительно есть многое между небом и землей, что и не снилось нашей школьной мудрости, то не следует все, что ей грезится, принимать за действительное, не стоит даже подымающую волосы дыбом бессмыслицу принимать за истину и великую тайну «Если Бог, — говорит Дидро, — от которого мы имеем разум, требует пожертвовать разумом, то он — фокусник, который все, что дает, заставляет вновь исчезнуть».

СЛОЖНАЯ СУЩНОСТЬ БОГА И ВОТЧИНА МРАКА

Все науки, заслуживающие этого имени, покоятся на опыте. Но что мы узнали о Боге, — при условии, что он существует? В древнейшем христианстве о небесном Духе спорила друг с другом «масса представлений» (теолог Вайнель). Во II и начале III столетия тоже и явно «едва ли кто-нибудь» (теолог Харнак) еще думал о «Святом Духе». В IV веке никто не знает, жалуется учитель церкви Иларий, символа веры ближайших лет. Однако же с течением времени теологи докапывались до него все больше. Они выяснили, что Бог был сущностью (ousia, substantia) в трех лицах (hipostaseis, personal). Что эта трехликость восходит к двум «производным» (processiones) порождение (generatio) Сына Отцом а Духом «дыхания» (spiratio) между Отцом и Сыном. Что двум «производным» соответствуют еще четыре «взаимоотношения» (relationes).Отчее, Сыновнее, дыхание, становление дыхания, а четырем «взаимоотношениям» в свою очередь — пять «особенностей» (proprietates, notiones). Что, наконец, все это дано во взаимном «проникновении» (perichoresis, circuminsessio) лишь одному Богу — actus pirissimus.Чистейшее стремление (лат).Хотя в течение столетия и немало попотели, теологи знают, «что вся работа духа над догмой о троичности остается «неоконченной симфонией» (Анвандер), или — хотя уже и славно проникли, — «непроницаемом духовной тайной», как скромно пишет бенедиктинианец фон Рудольф, — всерьез утверждая, что ничто здесь не говорит против разума. Мы ведь не говорим три равны одному а — три лика суть сущность». Не говоря о том, что все это многократно углублялось и развивалось и может развиваться. Ведь кажется же Карлу Ранеру совершенно «само собой разумеющимся, что догматическая история (в широчайшем смысле этого слова) не останавливается и не должна останавливаться. Догматическая история, таким образом, идет дальше».

Сейчас теологи могут многое сказать — processus in infinitumШествие в бесконечность (лат).— запутаннейшего понятия, особенно по догматической истории, чьи формулы веры проводили всеми средствами, в том числе всеми средствами силы. Но так как такого рода диспуты никогда не бывают чем-то иным, нежели спором о словах, так как они никогда не обладали ни малейшим опытным базисом, — именно поэтому, говоря вслед за Гельвецием, «царство теологии всегда рассматривалось как вотчина мрака».

В этот мрак в IV столетии попытались привнести свет, причем все становилось еще мрачнее. «Каждый подозревал своего соседа, — сознается учитель церкви Василий, — дана воля любому клеветнику». Но соборы, на которых осиянные Святым Духом, пытались объяснить таинства, приносили только дальнейшую путаницу. Сам Григорий Назианский, св. учитель церкви, осыпает клерикальные конференции насмешками и признает, что они редко хорошо заканчивались, больше разжигали спор, чем смягчали, «так что я избегаю все собрания епископов, ибо еще ни на одном синоде не пережил благоприятного исхода, они не устраняют никакого зла, а только создают новое на них существует лишь соперничество и борьба за власть».

Ориентировка была затруднена различными обстоятельствами. С одной стороны, от важнейшего собора в Никее (325 г) также как и от некоторых других съездов почти ничего не сохранялось. С другой стороны, победители запрещали оппозиционные труды, если не уничтожали. До нас дошли лишь небольшие фрагменты Ария или Астерия из Каппадокии, умнейшего арианина, — в пиле цитат из полемических трудов Правка, католические трактаты тоже часто запрещались, прежде всего — много раз — учителя церкви Илария из Пуатье (ум в 367 г) и.

Афанасия Александрийского (ум. в 373 г). Однако это односторонняя пропагандистская продукция. А едва ли менее тенденциозные историографы V-го столетия — Сократ, Созомен, Феодорит, точно также как строго ариански (точнее евномианскиЕвномий — один из приверженцев арианства в конце IV века Был епископом в Кизике) мысливший Филосторгий, принадлежат кроме того более позднему поколению.

Хорошее представление о духовной историографии этой эры и ее бесцеремонно фальсифицирующей тенденциозности дает первая обширная история церкви после Евсевия, принадлежащая Геласию из Цезареи (ум. между. 394 и 400 гг.). Еще недавно неизвестная, она восстановлена в обширных фрагментах и является тем более весомой, что стала основной моделью для историков церкви V столетия (Руфина, старейшего историка церкви Запада, Сократа и Геласия из Кизика) Геласий, (второй) последователь Евсевия, был также высоким вельможею, архиепископом Цезареи с юридической властью над всей Палестиной.

Фридрих Винкельман очень метко охарактеризовал методы единственной обширной современной истории церкви во время споров о триединстве: полностью клишированное поношение противника. Автор — архиепископ при этом едва заботится о развитии или дифференциации. Об арианах он сообщает только факты коварства, интриг сами они не кто иные как нарушители спокойствия, «куклы дьявола, который говорит их устами». Арию Геласий навешивает клятвопреступление. Он также лжет, что не Константин, а его сын император Констанций хотел реабилитировать Ария. С другой стороны — новая ложь не ссылал Афанасия, противника Ария, более того, со всем уважением отослал в Александрию Геласий первым выдает ложь, будто Константин по завещанию сделал наследником католика Константина II, однако арианский пресвитер отдал завещание Констанцию в обмен на обещание поддерживать ариан. Таким образом епископ из Цезареи не только маскирует все негативное, обходит много из случившегося, но и просто выдумывает — без аппеляционно, вопреки истине, короче, «большой комплекс грубых исторических искажений» становится демонстративным.

Но был ли учитель церкви Афанасий менее бессовестным, менее подстрекательским и апологетичным? Он в пух и прах разносит ариан «С кем они не обращались дурно — по настроению и произволу? Кого они так зло не отделывали, что он или жалко умирал или повреждался во всех членах? Где место, которое не обнаруживало бы какой-нибудь памятки об их злобе? Каких инаковерующих они не погубили и притом под вымышленными предлогами, подобно Иезавели?».

Даже бенедиктианец Баур говорит о «гражданской войне между католиками и арианами», причем, естественно, как у всех истинных католических апологетов, ариане — вскоре одно из самых ругательных слов церковной истории — были едины с чертом и позорили христианские имена перед еще полуязыческим миром «отвратительными интригами, яростью преследования, ложью и пошлостью всякого рода, даже массовыми убийствами», праздник, таким образом, в том, чтобы эти ядовитые растения окончательно исчезли из мира».

В центре теологических битв стоял вопрос был ли Христос истинным Богом, равным по существу самому Богу Ортодоксы, хотя порой и не единые в своих взглядах, признавали это, ариане, большинство всех восточных епископов с высоты своего могущества (после миланского собора 355 г) отрицали это. Когда казалось, что они победили, произошел их раскол на радикалов, аномоев, которые считали «Сына» и «Отца» совсем не равными, не подобными (anhomoios), на семиарианцев, — омоев, зачислявших себя, согласно их концепции, к более или менее уподоблявшим, и на партию, которая отвергала и тех и других и выступала за омоизм, за (намеренно смутно сформулированное) подобие относительно равенства «Отца» и «Сына», которое, однако, не означает «сущностной идентичности», никейного «homousios» Ариане и ортодоксы придерживались монотеизма. Но для ариан (без сомнения, более близких прахристианским верованиям) «Сын» был совершенно отличен от «Отца», — творение Бога, пусть даже совершенное, возвышающееся над всеми другими творениями Арий говорит о нем с величайшим почтением Для ортодоксов Иисус был, говоря словами Афанасия, «Богом во плоти» (theos sacrophoros), а не «богоподобным человеком» (anthropos theophoros), «Отец» и «Сын» образовывали одно — единственное существо, абсолютное единство, они были «homousios», единосущны. Ибо только так можно было замаскировать очевидно дву-, даже трехбожие и «Сыну», новому ведь, молиться так же, как «Отцу», которого имели еще евреи. Ариан упрекали в многобожии «у них есть большой Бог и маленький Бог».

Однако и ортодоксам, тогда и много позднее, с трудом давалось мыслить догматически безупречно, что отметил даже богослов Грильмейер. «Иногда подчеркивание человеческой души Иисуса Христа все еще производит впечатление изрядной нежизненности». В христологии самого св. учителя церкви Кирилла, по крайней мере его пред-эдесского периода, иезуит находит «идею «совершенной человечности». Господа часто весьма мало продуманной», так что он, ошарашенный слабой действенностью Святого Духа, удивляется, «как это тяжело далось церковным кругам» «выработать синтез».

Для народных масс Константинополя, которые там, как повсюду, теперь устремились в привилегированную, «государственную церковь», вопрос веры был, как утверждают, захватывающим, околдовывающим, христологический спор стал в высшей степени популярным, — на улицах, площадях, в театрах, как иронически свидетельствует современник конца IV столетия. «Этот город полон ремесленников и рабов, которые все — глубокомысленные богословы и проповедуют в лавках и на улицах. Если ты захочешь обменять у человека деньги, то он тебя просветит, в чем состоит различие между Богом-Отцом и Богом-Сыном, а если спросишь о цене ковриги хлеба, ты на месте получишь разъяснение, что Сын не подчинен Отцу, а если ты хочешь знать, готова ли твоя ванна, банщик тебе ответит, что Сын был сотворен из ничего».

БОРЬБА НЕ ЗА ВЕРУ ЗА ВЛАСТЬ, ЗА АЛЕКСАНДРИЮ

Разгоревшийся интерес к религии был, конечно, лишь лицевой стороной дела.

За столетним спором с самого начала меньше всего стояли догматические противоречия в качестве главного фокуса типичной священнической политики. «Предлог создало спасение души, — признает сам Григорий Назианский, сын св. епископа и епископ, избегавший вмешательства в мирские интересы и постоянно уклонявшийся от своих церковных обязанностей, — однако основа — жажда власти, — чтобы не сказать проценты, и налоги» Иерархические властные притязания, борьба за епископский трон, при ко торой часто забывали теологические противоречия, придавали смуте длительность и силу. Она взбудораживала не только церковь, но и, по крайней мере на Востоке, государство тоже. Не одни лишь отцы собора при случае побивали друг друга, пока в конце концов не заговаривал Святой Дух, но и миряне жестоко дрались на публике Любой серьезный клерикальный беспорядок там, — арианский, монофизитский, иконоборчество, — распространяется поверх поповских страстей и веками сотрясает всю политическую и общественную жизнь. Ибо, как сказал Гельвеций «Что следует из религиозной нетерпимости? Порча нации». А Вольтер и вовсе утверждает «Если бы можно было перечислить убийства, которые совершил фанатизм со времен Афанасия и Ария до сегодняшнего времени, то смогли бы понять, что этот словесный бой больше способствовал тому, чтобы обезлюдить Землю, чем военные столкновения» — правда, точно также это слишком часто следствие сообщества трона и алтаря.

Но как государственная и церковная политики сплетены нераздельно, так и церковная политика с теологией. При этом, само собой разумеется, еще не было никакого официального учения о триединстве, а были лишь конкурирующие традиции К обязывающим решениям «приходя! лишь в ходе конфликта» (Брокс). Однако каждая сторона, особенно — св. Афанасий, охотно декларировала стремление к влиянию и власти как вопрос веры, так как тут всегда можно найти и обосновать обвинения Каждое политическое выступление Афанасием тут же теологизируется, каждый соперник объявляется еретиком. Из политики рождается теология, из теологии — политика «Его терминология никогда не бывает исчерпывающе ясной, дело — всегда то же самое» (Луфс). «Никогда у Афанасия речь не идет о формулах» (Гентц). Напротив, для «отца православности» характерно, что он чересчур долго оставляет свои догматические позиции неясными, более того, — все опорные слова, позднее заклеймленные как знаки арианской или полуарианской «ересей», — сам употреблял до пятидесятые годов для обозначения «истинной веры». Чтобы он, борец за Никею и «homousios», отклонял учение об ипостасях и тем самым отодвигал единство, чтобы он, оплот ортодоксии, пролагал путь даже «ложному учению», монофизитству. Поэтому католики были вынуждены в V и VI веках «переработать» догматические трактаты своего учителя церкви! Но ариане долго предлагали формулу веры, которая буквально совпадала с формулой, часто употреблявшейся Афанасием, но потом оказавшейся «арианской ересью». Так как, что уж сказал противник, то заведомо было плохим, недобрым, дьявольским, каждый личный враг — «арианин».

Все это происходило тем легче, чем дольше свирепствовала теологическая путаница понятий, к тому же ариане еще раз раскололись (стр.308). Уже Констанций II, постепенно все более решительно симпатизировавший «всем коррумпированным епископам империи» (католик Штратман), «карикатурам на христианских епископов» (католик)рхард), настолько был сыт диспутами о «сущности» Христа, что в конце концов запретил их. Теологи постконстантиновского времени сравнивали вечно мутную войну верований с морской битвой в тумане, ночным сражением, когда друг и враг едва ли различают друг друга, однако яростно наносят удары вокруг себя, часто сбегают или перебегают, лучше всего, конечно, на более сильную сторону, причем разрешены все средства, дьявольски ненавидят, интригуют, завидуют.

В свое время сам учитель церкви Иероним утверждал, что ни разу маленький утолок пустыни не даровал ему покоя и мира, ежедневно монахи требовали отчета о его вере «Я верую, как они того хотят, и это их не удовлетворяет. Я подписываю, что они мне предлагают, и они этому не верят легче жить среди диких зверей, чем среди таких христиан».

Многое в хронологии арианского спора сегодня оспаривается, в том числе подлинность некоторых источников. Но его непосредственное начало — переполох, поднявшийся по поводу дебатов о триединстве около 318 г в Александрии, городе, за который боролись гораздо больше, чем за веру.

Александрия, основанная Александром Великом зимой 333–332 гг., город поэта Каллимаха, географа Эратосфена, грамматиков Аристофана Византийского и Аристарха Самофракийского, город Плотина и позднее Ипатии, была самой значительной метрополией Востока, мировым городом с почти миллионом жителей, чья пышность уступала только Риму Александрия — великолепно расположенный, богатый, важный торговый пункт, с отменным рыболовством, высокозначимая своей монополией на папирусную индустрию, снабжавшую весь мир Александрия, где Ветхий Завет перевели на греческий язык (Septuaginta) была также и резиденцией патриархата (основание св. Марком — вымышлено, первый исторически доказуемый епископ — Димитрий I) — вообще самой крупной и могущественной епископской резиденцией внутри всей церкви, включая западную Ей подчинялись оба Египта, Фивы, Петаполь и Ливия. Эту позицию должно было защищать, укреплять, расширять Александрийские иерархи, именуемые «Рара» (папа), вскоре тоже несметно богатые, стремились любой ценой к господству над всей восточной епархией в течение IV и V веков. При этом их богословие находилось в противоречии с антиохийским, с чем тесно связан спор между обоими патриархатами о ранге, который всегда выигрывали те, кого поддерживал император и имперско-церковный престол Константинополя. В постоянной борьбе с духовными конкурентами и государством здесь впервые возник церковно-политический аппарат, похожий на более поздний римский. По его подобию, соответственно, действовали мелкие епископы, которые оплачивали каждое изменение курса потерей своего кресла или как раз выигрывали — Ни одна из бесчисленных старохристианских церквей Александрии не сохранилась.

Патриарху Александру, возможно, лучше было бы пригасить разгоревшийся около 318 г спор вокруг ousia, сущности «Сына». Когда-то патриарх был лично связан с оратором Арием (около 260–336 гг.), на которого доносили мелетианцы, с 313 г священником церкви Баукаль, виднейшей церкви города и центра большой паствы молодых женщин и портовых рабочих Это Арий, — любезно-обходительный, ученый, сочинивший, предположительно, первые, полностью исчезнувшие песни христианского времени, — отказался от епископства в пользу Александра, более того, персонально он был меньше всего вовлечен в столкновение, разве что как представитель антиохской школы, которую он правда не основывал и не возглавлял. Во-вторых, епископ Александр (что ариане тоже поставили ему в вину) прежде защищал мысли, учения, подобные тем, которые он теперь проклял, он утверждал, что Арий разражается «день и ночь в хуле на Христа и нас» и писал о нем и последователях «Скоро именно вы приведете в действие суды обвинениями разнузданных женщин, которых вы опутали своей ересью, скоро вы создадите христианству дурную славу вам приверженными бабенками, которые без приличия и добрых нравов роятся на всех улицах» «О это злосчастное ослепление, это безмерное безумие, это тщеславное искание славы и сатанинские убеждения, которые укрепились в вашей больной душе как затвердевшая опухоль». После двух публичных дискуссий св. Александр отлучил на соборе от церкви и сослал 100 епископов Ария со товарищи, — конечно, очень согласованно с борьбой престола против привилегий своих пресвитеров — и всеохватпо предупредил о происках «лжеучителя». Он уведомил также римского епископа Сильвестра (314–335 гг.), обратился в двух энцикликах, предположительно 319 и 324 гг., к «возлюбленным и достопочтенным единообрядцам всюду», ко «всем богоугодным епископам повсеместно». Дошло до действий и противодействий. Учителя церкви предавали проклятиям Ария и признавали его Среди последних — важный ходатай при дворе, влиятельный епископ Евсевий, верховный пастырь города — резиденции Никомедии, принявший у себя сосланного друга, и епископ Евсевий из Цезареи, уже известный как толкователь Библии и истории Два высказавшихся в пользу Ария синода сделали возможными его реабилитацию и возвращение Арианская партия в Александрии становилась все сильнее, дело дошло до выдвижения антиепископов Тщетно защищался Александр, жаловался на «разбойничий притон» ариан и не был уверен за свою жизнь Мятеж следовал за мятежом, весь Египет был охвачен им и в конце концов вся восточная церковь раскололась надвое.

НИКЕЙСКИЙ СОБОР И «КОНСТАНТИНОВСКИЙ» СИМВОЛ ВЕРЫ

Константин рекомендовал место как климатически благоприятное и обещал приятное пребывание. Созвал собор он, не то чтобы «папа». Он также открыл его 20 мая и председательствовал. Участники — данные колеблются между 220 и 318 (в соответствии с 318 рабами Авраама) — были на содержании императора и прибыли императорской почтой (как, впрочем, уже на синод в Арле) с многократно большим персоналом, с Запада, правда, только пять прелатов. Сильвестр, римский верховный пастырь, отсутствовал. Он позволил представлять себя двум пресвитерам, Виктору и Викентию, и не занял (на только поэтому) «никакого ведущего положения» (Войтович). Но император явился перед епископами «как ангел Господень с неба, излучая свет в своем блистательном одеянии, как бы лучащемся блеском в огненном потоке пурпура, и украшенный светлым мерцанием золота и драгоценных благородных камней» (Евсевий). Самих духовных отцов охраняли телохранители и приспешники, «обнажившие острые мечи». По высочайшему предписанию им было «предложено ежедневное пропитание в изобилии». Во время праздничного банкета, сообщает Евсевий, некоторые возлежали «на той же самой подушке у стола, что и император, в то время как другие покоились на подушках по обе стороны. Легко можно было бы принять это за картину о царстве Христа или мнить, будто все это лишь сон, а не действительность». О догматических аспектах (акты не велись вообще) большая часть слуг Бога имела поверхностное представление или вообще не имела его. И сам Хозяин не имел собственного интереса в этом. Уже за год до того, в октябре 324 г, в длинном послании он сообщил через епископа Осию представителям враждующих сторон, Арию и Александру, «что здесь речь идет, однако, лишь о безделице», о «задиристости бесполезного ничегонеделания». «Ни в коем случае ваше дело не стоит таких причитаний».

Никакой особо славной роли не сыграл в Никее епископ Евсевий, «отец церковной истории». Явившись как обвиненный, он в конце концов подчинился противной партии Александра и Афанасия.

Правда, Евсевий своей дипломатией, красноречием, своей сервильностью заслужил благосклонность императора, которому он отныне давал богословские и церковно-политические советы.

Возможно даже, что Константин не руководил заседаниями — сильно оспариваемая проблема, — однако определял их и решал он, при этом придерживался большинства. Правда, даже ему навязал решающую формулировку, то есть, — какую предложил, такую и провел, формулировку, которой они не представляли, более того, — еще в 268 г осужденную восточной церковью на Антиохийском соборе как «еретическую»! Это было несколько расплывчатое (означающее равный, идентичный, а также подобный — от греческого homos) понятия «homousios», омоусии, единосущности «Отца» и «Сына», — «знак враждебности к науке, которая мыслила в русле Оригена» (Гентц). Даже намека об этом нет в Библии. Оно противоречило даже — доказуемо введенному самим императором — кредо веры большинства восточного епископата, однако имело корни в гностической теологии. Монархиане, другие (антитроичные) «еретики» его тоже уже использовали. Сопровождавшему епископа Александра в качестве диакона молодому Афанасию, который, конечно, «еще не использовал его в своих ранних посланиях как кредо своей теологии» (Шнеемельхер), «потребовалось 25 лет, прежде чем он с ним сдружился» (Крафт). Хотя он и утверждает, что на соборе был «открыто против арианства», но пишет об этом лишь четверть века спустя. Определение веры детально не прояснялось и не получило обоснования Император, для которого речь шла — едва ли неосознанно — о единстве, видел в споре священников только упрямство, запретил всякие богословские дискуссии и потребовал лишь признания самой формулы. «Святые отцы» (Афанасий), чье присутствие императору якобы даровало счастье, «превосходившее все другие», которых он на протяжении четверти века лелеял во дворце, ухаживал за ними, осыпал почестями, — повиновались — И еще сегодня миллионы христиан веруют в fides Nicaena, в Никейский символ веры, (который правильнее было бы, иронизирует Иоганн Галлер, назвать константиновским), — плод мирянина, никогда еще не крещенного «Веруем в Бога, всемогущего Отца и в Господа, Иисуса Христа истинного Бога от истинного Бога порожденного, не сотворенного, единосущного (homousios) Отцу и в Святого Духа».

На Западе никейская вера даже десятилетия спустя была признана ограниченным числом верующих и в самых правоверных кругах не бесспорна. Даже учитель церкви Иларий поначалу противопоставлял ей веру крещения, пусть он потом и вернулся к никейскому вероисповеданию. Хотя, конечно, св. епископ Зенон Веронский, ревностный противник язычников и ариан, и подшучивал над кредо, использовавшим формулы, что это — «tractatus» и закон. Еще в канун V века проповеди Гваденция из Брешии или Максима из Турина не упоминают «Никею ни в одном месте» (иезуит Зибен). Еще Лютер признается в 1521 г, что он «ненавидит слово «homousion», однако в 1539 г. в своем трактате «О соборах и церкви»принимает его. Прав Гете, согласно которому «учение о божестве Христа, декретированное консилиумом Никеи для деспотизма очень полезно, даже было потребностью».

Поведение Константина было чем угодно, только не исключением. Теперь император решал проблемы церкви — совсем не папы. В течение всего IV-го столетия римские епископы на соборах не играли никакой подобающей роли, они не были решающей инстанцией. Более того, со времен Константина существует «императорская синодальная власть». Трезво пишет церковный историк Сократ в середине V столетия «С тех пор как императоры стали христианами, дела церкви зависели от них, и самые большие соборы проводились и проводятся по их замыслам». Мирон Войтович в 1981 г комментирует коротко «Это была констатация, не содержавшая никакого преувеличения». И «Включение светской власти в синодальное бытие было признано церковной стороной в общем принципиально справедливым».

Символ веры ариан, которые тогда противопоставляли homousios'y homoiusios (сущностно подобен), был в Никее вырван у их оратора и разорван, прежде чем был дочитан до конца. Он же «был тотчас всеми отвергнут и объявлен неистинным и сфальсифицированным. Возник очень большой шум» (Феодорит) Вообще на святом собрании, говоря словами принимавшего участие в нем Евсевия, господствовала «повсеместно ожесточенная словесная брань», — как еще часто на соборах. Жалобное и полемическое послание епископов император не распечатывая предал огню Все, кто добровольно «присоединился к лучшим воззрениям», получили «его высшую похвалу. О неповиновавшихся, напротив, он высказался с отвращением». Арий был снова осужден и (после отпадения всех его сторонников до двух — епископов Секунда из Птолемеи и Феона из Мариарики) сослан с ними в Галлию, было приказано также сжечь их книги, владение ими угрожало смертной казнью, А так как несколько месяцев спустя после этого Евсевий из Никомедии, самый значительный партийный соратник Ария, и Феогн из Никеи отозвали свои подписи и приняли у себя ариан, то и их коснулся «божественный гнев», — конфискация и ссылка в Галлию. Но два года спустя сосланные смогли вернуться в свои епископства Ария, «человека с железным сердцем» (Константин), к тому же реабилитировал следующий синод в Никее, осенью 327 г, двусмысленные объяснения «еретика» удовлетворили Константина. Но священник напрасно ждал своего восстановления в прежней должности Новый патриарх Александрии воспротивился требованию императора его первый серьезный поступок.

ХАРАКТЕР И ТАКТИКА УЧИТЕЛЯ ЦЕРКВИ

Епископ Александр умер в апреле 328 г Афанасий, его тайный секретарь, не поспешил к его смертному одру. Как и столь многие, если не большинство руководителей церкви, он (одна из их стандартных выдумок) не стремился ни к какому высокому посту, ни к какой власти, он, подобно кандидатам в папы и XX-го столетия, демонстрировал смирение. Так что и его умирающему предшественнику подсунули изречение «Афанасий, ты полагаешь уйти от этого, но ты не убежишь».

Афанасий, родившийся около 295 г, предположительно в Александрии, в христианской семье, едва достигнув трид цатитрехлетнего возраста, взошел 8 июня 328 г на тамошний патриарший престол, с которого его свергали пятикратно, в общей сложности на семнадцать с половиной лет Вместе с тем он был влиятельнейшим епископом на Востоке и руководителем огромнейшего церковного аппарата. Конечно, он был, подобно Августину и столь многим папам, вознесен некорректно, не без сумятицы и насилия Якобы «единодушно избранный духовенством и народом» (католик Донин), на самом деле он был оглашен и посвящен лишь семью из 54 египетских верховных пастырей, вдобавок нарушивших клятву, — мучительный факт, от которого часто зло болтливый скромно уходит «С неприятными фактами наш епископ имеет обыкновение обращаться осторожно или даже начисто замалчивать их, например, события при его выборах» (Хагель).

Как всюду в Римской империи, церковные события и в Александрии были возбуждающими, и не только в ту пору.

Уже во время диоклетиановских преследований дело в Египте дошло, как и в Африке при донатистских распрях, до раскола Патриарх Петр предусмотрительно исчез из поля зрения, после чего ригористичный Мелетий присвоил себе права беглого александрийца, не сумевшего устранить схизму даже своей мученической смертью (311 г). Она продолжала существовать как «церковь мучеников», несмотря на последовавшее еще в 306 г отлучение Мелетия, который, будучи сосланным на известные рудники Фаино (Палестина), имел тем не менее за собой около трети египетских епископов, 34 прелата. На Никейском соборе, ни отлученный ни полностью не признанный, он все-таки попытался в связи со смертью патриарха Александра выдвинуть своего приверженца в качестве единственного кандидата. После того как очевидно выяснилось, что из 54 собравшихся в Александрии епископов только семь, неприятное меньшинство, избрало Афанасия, тот все-таки сумел заморочить Константина единством и получить от него приветственное послание.

Подобно, вероятно, Павлу и Григорию VII, Афанасий (один из самых спорных субъектов истории — даже некоторые даты его жизни сегодня еще противоречивы) был маленьким и слабым, «homunculus», — называл его Юлиан. Но подобно Павлу и Григорию (каждый — гений ненависти), и этот твердолобый муж Божий невзрачную внешность компенсировал чудовищной активностью. Он стал одним из самых упорных и бессовестных духовных совратителей. Конечно, католики объявили его учителем церкви — высшая честь для ему подобных, не мудрено, что к этому и факты впору «Грубая сила против противников, к которым он подбирался, дурное обращение, побои, сожжение церквей, убийства» (Данненбауэр). Не хватает еще подкупов, фальсификаций «импозантный», если выразиться словами Эриха Каспара, — но «совершенно лишен привлекательных черт» Схоже говорит Эдуард Швартц об «этой человечески отталкивающей, исторически величественной натуре», которую он подтверждает «неспособностью» «делать различие между моралью и политикой, отсутствием какого-либо сомнения в собственной правоте» Теолог Шнеемельхер тонко разделяет «церковно-политические памфлеты». Афанасия «с их исполненной ненависти полемикой и их несправедливостью» от его «догматических посланий, которые радовали сердца правоверных», и понимает Афанасия как человека, «который хочет быть богословом и христианином и, однако, всегда остается только человеком», — что очевидно означает богослов и христианин, подобно многим персонам его склада, опутывает радующихся сердцем правоверных ненавистью и ложью Шнеемельхер сам упоминает «интриги» и «насильственные действия иерархов» и справедливо находит, что картина не становится лучше «от находящихся на том же уровне действий противной стороны» (При этом звучит такой тезис «Церковная политика в конечном счете всегда несправедлива»). Но Афанасий, который оперировал «всеми средствами диффамации» и «неоднократно пересекал границы государственной измены», о чем пишет его почитатель фон Кампенхаузен, не страшился, по высказываниям современников, даже ликвидации противников. «Кровопийца» (так выразился в 355 г в Милане в том компетентный Констанций), который смеется «злобно в лицо всему человечеству». Или, как говорит его языческий преемник Юлиан маленький негодяй, мнящий себя великим, когда он рискует своей головой. Или, как резюмирует католик Штюк «Его жизнь и деяния — исполненная значения часть церковной истории».

И вот александрийский «папа», — да при том, возможно, первым, — протрубил боевой клич свобода церкви от государства, первым, — если отвлечься от того, что перед этим уже донатисты спрашивали что общего у императора с церковью? Но подобно им и Афанасий воскликнул так лишь потому, что государство, государь противостояли ему. Так как святой, естественно, оценил на себе гнет и силу, он был «часто безудерждым так же, как его противник» (Фогт). Почитаемый как «патриарх ортодоксии» св. Епифаний (чье религиозное рвение по общему признанию зло контрастировало с его рассудком; свидетельствует об Афанасии «Если оказывали сопротивление, он использовал силу». Но когда сила настигала его самого, как в 339 г при вступлении в Александрию арианца Григория, то он заявлял Епископ никогда не должен навязываться защитой и силой мирских наместников». Когда сила настигала его самого, то он патетически проповедовал (как в 357–358 гг., во время бегства от чиновников Констанция) толерантность и предавал проклятью принуждение именно как знак ереси.

Но это всегда оставалось политикой церкви, — при собственной подневольности проповедующей терпимость, свободу от всякого притеснения, а будучи в большинстве, во власти, — не останавливающейся в испуге перед принуждением и подлостью. Ибо церковь, прежде всего католическая, никогдане стремилась к свободе, принципиальной свободе,но постоянно лишь к свободе для себя. Никогда она не стремилась к свободе других. Более того, якобы во имя веры, фактически во имя собственного господства она разрушает всякое сознание и потребность свободы и всегда, насколько она может, нетерпеливо требует от государства защищать ее «права», подрывать права человека, — и это проходит через все века.

Когда католическая церковь была государственной, Оптат из Милева одобрял в 366–367 гг. подавление «еретиков» и кровавую расправу над ними армии «Почему, — спрашивал святой, — это должно быть запрещено — мстить за Бога смертью виновного? Хотят доказательств? Ветхий Завет кишит ими. Как можно не думать об ужасных примерах» — и, конечно, под рукой не оказывается письменных текстов. Но когда господствовали ариане, католики выступали защитниками религиозной свободы «Церковь грозит ссылкой и тюрьмой, — жаловался св. Иларий, — она хочет привести к вере принуждением, она, о которой раньше думали в ссылке и тюрьмах. Она прогоняет священников, она, которая ширилась священниками, — гонимыми. Сравнение ныне потерянной церкви прошлого с тем, что мы имеем перед глазами, вопиющее». Таким же образом взывал Афанасий к императору Константину, который ладил с католиками Правда, когда Констанций поддерживал ариан, Афанасий сражался за libertas ecclesiae, политика императора была «неслыханной», он стал «покровителем безбожности и ереси», предтечей Антихриста, так сказать дьяволом на земле Афанасий не колеблется ни на мгновение тяжко оскорбить его персонально, обозвать его человеком, лишенным всякого разума и дарования, другом преступников — и евреев «Речами, копьями и солдатами не возвещают истину, — проповедует он — Господь ни к кому не применял силу». Даже иезуит Зибен добавляет «Признание такого рода из Афанасия выдавили невзгоды преследования. С тех пор как никейская партия стала в чести и пользовалась вниманием императора, такие тона перестали раздаваться». Но тот же самый Афанасий тому же самому императору мог, если уж он надеялся благодаря ему вновь обрести епископское место, плести прямо-таки панегирические гирлянды, новыми и новыми определениями славить его человечность и мягкость, просто чествовать его, как Христа, испокон веку исполненного божественной любви. В своей «Apologia ad Constantium»,опубликованной в 357 г, он пресмыкается перед монархом отвратительным образом. Уже в 358 г, в своей «Historia Аriапоrит ad monachos»он осыпает его гневом и ненавистью. Афанасий раз от разу изменяет свой взгляд на императора и империю, он приспосабливается, он оппонирует — в соответствии с положением, по потребности. Во время своей третьей ссылки он обдумывал даже открытый мятеж против своего (христианского) господина. Однако ранняя смерть Констанция сберегла ему возможность сделать последовательные выводы из таких размышлений.

ДАЛЬНЕЙШЕЕ НАВЕТНИЧЕСТВО АФАНАСИЯ, ПОДДЕЛКИ И СМЕРТЬ АРИЯ

Как и императора, Афанасий, естественно, атакует и поносит Ария.

Он непрерывно говорит о «безумии» Ария, его «заблуждении», его «жалких, безбожных речах», его «отталкивающих и пропитанных безбожием шутках». Арий — «обманщик», «безбожник», предтеча «Антихриста». Точно также он неистовствует против всех других «лицемеров арианского безумия», «злонамеренных», «любящих спорить», «врагов Христа», «безбожников, целиком впавших в неразумие», «силков дьявола» Все, что говорят ариане — «глупая болтовня», «наваждение», «просто химеры и измышления» Им приписывают «лицемерие и самохвальство», «бессмысленный и глуповатый вздор», «бездну неразумия» и вновь и вновь «безбожность» «Так как божественные послания для них закрыты, и со всех страниц они обличены ими как глупцы и враги Христа». Он даже утверждает, «что ариане со своей ересью лишь видимо борются против нас, но на деле ведут борьбу против самой божественности». «Они знают, — пишет в 1737 г Фридрих II Прусский саксонскому посланнику фон Суму, — что обвинение в безбожности последнее прибежище всех клеветников».

Но Афанасий бесцеремонно срамит как «арианина» любого личного противника, даже (исторически совершенно ложно) все антиохское богословие. Кто только воспротивился ему, «того он обвиняет тоном высшего возмущения явным еретиком» (Деррье) Святой учитель церкви, хвастающийся «Мы христиане и умеем ценить Евангелие Спасителя, высказывается о христианах других убеждений «это рвота и мокрота еретиков», подстрекательски заявляет, «что все их учение побуждает к преступлениям», что они это учение «носят всюду с собой, как грязь в кармане, и выплевывают его, как змеи свой яд». Однако ариане даже превзошли «в своем оскорблении Христа предательство евреев» Худшее едва ли можно сказать «И так ходят несчастные кругом как жуки и ищут со своим отцом, дьяволом, предлоги для своей безбожности», при этом занимая у евреев «богохульство», у «язычников безбожие».

Ибо — Афанасий «не просто мужественный защитник ортодокссии удачливейший адвокат никейской веры», нет, «Афанасий оправдывает христианство» «в противовес язычеству и иудейству глубоко обоснованным и счастливым образом». Это означает, что защитник vera fides,Возвещающая истину вера (лат).«духовная великая держава в церковной жизни тех лет» (Липпл), забросал и евреев, и язычников дерьмом, как и все, что ему не подходит «Безумие» ариан именно «иудейское», «иудаизм под именем христианства», «извращенность теперешних иудеев». Ариане делают то же самое, что и евреи, «пытающиеся убить Господа», «потерявшие свой разум», «еще злее, чем дьявол». И язычники разговаривают точно так же «клеветническим языком», они «омрачены», «глупцы», «пьяницы и слепцы», полны «невежества», «тупоумства», «ослепления идолами», «идолопоклонничества», «забытости Богом», «безбожности», «лжи», они могут стать «губительными» et cetera, et cetera.

Мы уже знаем это христианское рвение и злобствование по отношению к другим религиям. И это остается одинаковым во все времена. То, что Афанасий при этом не только бессовестен, но и, возможно, многому верит в том, что проповедует, делает все еще хуже, опаснее, требует еще и фанатизма, нетерпимости, твердолобости, уверенности в собственной правоте от того, кто не сомневался в себе, возможно, ни разу в своем деле, своем «праве».

Скандальные выборы святого привели к выдвижению антиепископа, а во многих местах к таким уличным битвам, что император Константин в 332 г, задетый жалким спектаклем детей Бога, письменно обвинил католиков Александрии, что они ни на волос не лучше, чем язычники! Посланец Афанасия, пресвитер Маларий, разрушил в мелетианской церкви Мареоти епископский трон и опрокинул алтарь, при этом чаша причастия разлетелась на куски. И Афанасий сам проводил «свойственную ему политику умиротворения» (Фельк) — побоями, заключением в тюрьму и изгнанием мелетианцев. (Лишь недавно обнаруженный папирусный документ подтверждает эти обвинения). Однако преемник Мелетия Иоанн Архаф утверждал даже, что епископ Арсений по приказу Афанасия был привязан к столбу и заживо сожжен. Так что святой вынужден был давать ответ при дворе, а также на двух синодах У императора ему это, однако, удалось. А на имперском синоде в Тунисе летом 335 г, где ему инкриминировали события во время выборов, несправедливое взимание налогов в его огромной церковной провинции, неуважение цезарийского синода, многочисленные акты насилия, разврат и другое, даже предъявили отрубленную руку «убитого» Арсения, он, правда, вынырнул совместно с многими прелатами и с самим объявленным убитым Арсением (который смог продемонстрировать и вполне здоровые руки). Однако противостоящие епископы лишь обзывали его «колдуном», говорили о «наваждении» и порывались «его разорвать и прибить» (Феодорит).

На самом же деле синодальная комиссия по расследованию — не то чтобы руководимая императорским comes Дионисием, как утверждает Афанасий, но, дабы, по меньшей мере, воспрепятствовать худшему, — контролируемая согласно приказу, «действительно старалась», как считает современный теолог, внести ясность в темное дело Запротоколированы также показания, не согласующиеся с обвинительным посланием «Тем самым, хотя легенда об акте насилия во время богослужения была разрушена, факт вторжения, опрокидывания алтаря Макарием и разбития чаши, конечно, подтверждались» (Шнеемельхер) Афанасий тогда даже покинул город, чтобы избежать подчинения. Однако ариане или (и) евсевиане всегда защищали как законное последовавшее 10 сентября и подтвержденное Константином отстранение, до смерти Констанция оно служило правовым основанием для наступления на иерархов. Но придворный епископ Евсевий, один из смертельных врагов Афанасия, теперь приобретал все большее влияние на императора, особенно на его сводную сестру Констанцию, убежденную христианку и приверженку Ария. Евсевий теперь систематически выбивает своих противников из седла, так что ариане (из которых многие, особенно самые влиятельные, хотя и не представляли первоначального учения Ария, однако же и никейскую формулу тоже) все больше владели полем боя, а епископы католиков откочевали в изгнание, в том числе Афанасий, угрожавший, говорят, в конце концов забастовкой портовых рабочих, блокировкой поставок египетского зерна Константин, симпатии которого к католикам постепенно охладевали, отправил его 7 ноября, неделю спустя по прибытии в Константинополь, не выслушав, не обратив внимания на просьбу самого св. Антония, на другой конец Римской империи, в Трир (на виллу, постоянно избираемую как место ссылки клерикалов).

Епископу города он приказал вступить, с Арием в связь. Однако в константинопольском патриаршем кресле с 336 г сидел Павел, близкий и едва ли менее жестокий друг Афанасия. И именно в Константинополе в 336 г Арий умер совершенно неожиданно, таинственной смертью на улице, якобы направляясь на причастие, скорей уж, возможно, возвращаясь с него для католиков Божий суд, для ариан убийство Двадцать лет спустя Афанасий утверждает в невероятно детализированной истории, будто Арий умер благодаря вознесению молитвы местным епископом лопнул пополам в общественном туалете и исчез в фекалиях — «отвратительная легенда» (Кюнер), «лживая история» (Крафт), «которая с тех пор принадлежит к неприкосновенному запасу общедоступной полемики, однако для критического читателя, самое большее, кажется уведомлением об отравлении» (Литцманн).

Тот, кто затаскивает мертвого врага буквально в дерьмо, — способен ко всему, не только как церковный политик, но и как церковный писатель. Хотя именно у последнего такой эксперт как Шварц отмечает «стилистическую неспособность», а Душез сухо констатирует «Ему было достаточно уметь писать». Однако квазилитературным талантом владел и «отец православности», он же «отец научной теологии» (Диттрих), удостоенный прилагательного «великий» учитель церкви он был великим фальсификатором перед Господом. Он не только разукрасил свою Vita Antonii (сыгравшую роль при обращении Августина, ставшую образцом для всех греческих и латинских житий святых и столетиями вдохновлявшая Восток и Запад на монашество) чудесами одно глупее другого, но сфальсифицировал первоисточники, так сказать, в худшем стиле Удивительно ли, что под знаменем известного фальсификатора в свою очередь были сфальсифициронаны «бесчисленные» послания? (Теолог фон Кампенхаузен предпочитает сказать «поставил под защиту своего имени»).

«Оставь живущим мысль, что твой образ жизни достоен, достопочтенный отец» — подбодрил однажды св. Василий св. Афанасия. И тот оставил фальшивку, с одной стороны, для клеветы на Ария, с другой, — для собственного оправдания.

Длинная эпистола, объявленная письмом императора Константина к Арию и арианам, исходит, по крайней мерс в большей части, от нашего учителя церкви. В нем он забрасывает — превосходящего его и духовно — Ария наглыми инвективами «висельничья петля», «жалкая фигура», «безбожный, злобный, коварный», «злодей», «враль», «дурак» и т. д. А в другом послании, сочиненном Афанасием — пятнадцать лет спустя после смерти Константина, целиком от его имени, — он хотел бы видеть тотчас наказанными смертью (без апелляции и помилования) всех, кто сохранил хоть один трактат Ария.

Письмо Константина Тирскому собору (335 г), слраведливо отправившему Афанасия в отставку, учитель церкви сфальсифицировал дважды.

Именно факт, что высоко почитаемый каждым христианином первый христианский правитель был его противником, можно поставить в вину патриарху и воспринять как тяжкий позор. Так что он смягчил в мнимом письме Константина жесткий приговор владыки — вначале осторожно и выдав его за следствие политической клеветы Вряд ли он мог пойти дальше в этой первой версии, содержащейся в его «Apologia contra Arianos»,обширном собрании документов вместе с комментариями, примерно десятилетие спустя после смерти Константина его церковно-политическая позиция была в общем еще известна. Но в более позднем «Syndicum», когда ни один свидетель больше не мог обвинить Афанасия во лжи, он делится совсем другим письмом, где император прямо заявляет «Мы увидели человека столь униженного и оскорбленного, что были охвачены невыразимым сочувствием к нему, так как мы знали, что это был тот самый Афанасий, чей святой взгляд был в состоянии вызвать благоговение перед Всевышним у самих язычников» Св. фальсификатор заставляет далее императора уверять, что дурные люди его, Афанасия, оклеветали, но вся ложь была опровергнута, «и после этого он был найден невиновным во всех тех делах, был послан на родину со всеми возможно большими почестями и отдан в мире правоверному народу, которым он руководил».

На самом деле Афанасию, который и впредь не отступал «ни перед какой фальсификациией» (Клейн), удалось вернуться в Александрию лишь благодаря смене трона после смерти Константина 23 ноября 337 г.

«ПОЛЕ БИТВЫ» АЛЕКСАНДРИИ ПРИ ПАТРИАРХАХ АФАНАСИИ И ГРИГОРИИ

Освобождение Афанасия в июне из западной столицы Трира, которая его триумфально приняла и соответственно лелеяла, было первым правительственным актом Константна II — «непохвальное правонарушение и тяжкое оскорбление не только для Констанция, но также для епископов, вынесших в Туре приговор» (Швартц). (О соборах Афанасий думал, естественно, как о власти. Соборы всегда были хороши, если высказывались за него, causa Афанасия, причем он постоянно хвастается большинством, «Если сравнить именно количество с количеством, то участники синода в Никее в большинстве по отношению к участникам отдельных синодов». Или «Решение в нашу пользу одобрили [в Седрике] более чем 300 епископов». И в то время как для Никеи имелся «здравый повод», — соборы ариан «насильственно собирались» лишь «из ненависти и вздорности») Долгое обратное путешествие репатриант использовал теперь, чтобы насадить в Малой Азии и Сирии мир на свой лад, то есть помочь католикам снова стать у власти. Поэтому повсюду после его вербовочной поездки — контрепископы, раздоры, новые расколы. Потому что «Где были налицо контрепископы, там регулярно дело доходило до свалок и уличных побоищ, после которых иногда сотни трупов покрывали мостовые» (Зеек).

Так как и остальные сосланные поспешили к родным очагам, то правоверность вокруг расцвела. Вначале очищали — часто основательно — замаранные «еретиками» церкви, не partout,Всюду (фр)как у донатистов, соленой водой. Эти католические епископы вели себя неподобающе. В Газе верховный пастырь Асклеп велел разрушить «оскверненный» алтарь. В Акиле епископ Маркел сорвал с тел своих противников священнические одежды, повесил им на шею «оскверненные» профторы и выгнал из церкви. В Адрианополе епископ Люций скормил собакам хлеб для причастия, — а позднее отказал возвратившимся из Сердика восточным участникам собора в причастии, даже якобы натравил на них жителей города; поэтому Констанций для восстановления спокойствия велел казнить десять рабочих из имперского оружейного арсенала Естественно, «передовые борцы никейской ортодоксии» (Иоанн) вновь прошествовали в ссылку. А Афанасий чествовал всех этих и других героев своей партии «Анкира печалится о Маркеле, пишет он, — Газа об Асклепе», а Люция ариане «неоднократно» «заковывали в цепи и так замучили до смерти».

В своем собственном епископском городе, египетской метрополии, «настоящем поле битвы» (Шультц), пребывали теперь два патриарха, Пист — епископ ариан, которому Афанасий неоднократно приписывал «безбожность», и как раз он сам. Полицейским и военным вмешательствам, ссылкам, поджогам, экзекуциям едва ли был виден конец, при этом Афанасий не боялся постоянных утверждений, что народ города единодушно стоит за него, хотя скорее было наоборот.

Первый, так сказать, служебный поступок репатрианта в конце ноября 337 г. он отнял определенные императором зерновые поставки для снабжения ариан у всех приверженцев своих противников, чтобы, очевидно, увеличив прибыль, заманить новых бойцов в свою палочную гвардию. Поддержало его и выступление — со множеством чудес и антиарианскими акциями — вызванного из пустыни учителя, св. Антония Зимой 338–339 гг. ариане, считавшие своего епископа Писта слишком индифферентным, возвели в высшей степени неканоническим способом в контрепископы пресвитера Григория из Каппадокии, после того как Евсевий из Эмесы, поблагодарив, отказался Епископ Пист исчез бесследно Патриарх Григорий, ученый господин, чью большую библиотеку ценил будущий император Юлиан (а после смерти Григория приказал разместить ее в Антиохии), въезжает во время поста, в марте 339 г в Александрию. Его сопровождают военные и Филагрий, губернатор Египта, надежный и в Александрии очень любимый человек, назначенный императором по просьбе городской депутации Ариане, мелетиане, язычники и евреи объединенно штурмуют католические церкви. Церковь Диониса охватывает пламя (синод в Сердике обвиняет в поджоге Афанасия) Католиков сурово преследуют, имущество конфискуют, монахов и святых дев избивают, сажают в кутузку, перед изображениями богов ставят свечи, крещальня служит купальней Афанасий, вспомнивший о старо- и новозаветных страданиях, о страданиях Христа тоже, еще до этого освятил свою паству в церкви Феоны во укрепление к наступающему сражению и призвал к мятежу. Потом он спрятался в безопасное место и, очевидно, организовывал из своего тайника новые волнения к Пасхе. Однако в середине марта 339 г он бежал в Рим, вновь с уголовным обвинением в свой адрес, направленным всем трем императорам, с инкриминацией «ужасных преступлений».

(Лишь в этом единственном случае он, впрочем, не смог, как обычно при своих ссылках и путешествиях, исполь — ювать императорскую почту. Он избрал морской путь) Его сторонники сверх того сжигают церковь Дионисия, второй по величине «Божий дом» в Александрии, избежавший таким образом, по крайней мере «еретического» профанирования.

В то время как епископ Григорий с помощью государства наводит строгий порядок, Афанасий вместе, с другими свергнутыми церковными князьями отсиживается у епископа Юлия I в Риме, приверженном почти со всем Западом Никейскому собору. И в первый раз в истории церкви отлученные восточным синодом прелаты добиваются своей реабилитации западным епископским судом. Поименно мы знаем из них наверняка только Афанасия и Маркелла из Анкиры, уже упомянутого осквернителя священников и профтор. После доказательства «правоверности» Юлий I по всей форме принял его и других беглецов в Communio своей церкви. И здесь, в Риме и на Западе, который приобретает решающее значение для афанасьевской политики силы, он домогается «раскола имперских половин» (Гентц), что синод 343 г в Сердике действительно приносит Ариане, разъяренные римским вмешательством, «в высшей степени удивленные», как гласит их прощальный манифест в Сердике, подвергли епископа Юлия I, «источник и предводителя зла», отлучению от церкви. И в то время как Афанасий в духе своего «causa» подстрекал и использовал одну половину империи против другой, так что спор о власти александрийского епископа становится спором о господстве римского, — кротость на Востоке поднимается ко все новым высотам.

АНТИОХИЯ И МЕЛЕТИАНСКИЙ РАСКОЛ

Расколы издавна раздирали большую патриаршую резиденцию Антиохии — сегодня турецкая Антакия (28 000 жителей, среди них 4000 христиан), больше не подозревающая, чем она когда-то была, столица Сирии, после Рима и Александрии со своими 800 000 жителей третий по величине город Римской империи, «метрополия и глаза» христианского Востока Восхитительно расположенная недалеко от впадения Оронта в Средиземное море, замечательно отстроенная любившими пышность сирийскими царями, известная великолепными храмами, церквами, колоннадами, императорским дворцом, театром, банями, стадионом, важнейший военный центр Антиохия играла в истории новой религии большую роль с самого начала. Это был город, где христиане получили свое имя (от язычников, от которых они заимствовали все, что не взяли от евреев), город, где Павел проповедовал и уже спорил с Петром, где агитировал Игнатий, где работала созданная Лукой, мучеником, богословская школа в христологическом конфликте, так сказать, «левое крыло, всюду наложившая отпечаток на церковную историю столетий, пусть даже большинство этой школы (сам Иоанн Хризостом принадлежал к ней) временами и целиком впадало в ересь. Антиохия, где заседали многие соборы, большей частью арианские, где в 362–363 гг. имел резиденцию Юлиан и написал свое полемическое послание «Против галилеян»,Иоанн Хризостом явился в мир и покинул его Антиохия стала важнейшим бастионом для распространения христианства, «головой церкви Востока» (Василий) и резиденцией патриарха, которому подчинялись в IV веке церкви политической епархии Востока, пятнадцать церковных провинций с, примерно, 220 епископствами. Уже оправдывало себя сражаться «за Бога», это происходило там и сям в христианских храмах города Антиохия со своим очень внушаемым, шатким населением была полна интриг, волнений прежде всего с тех пор как ариане сместили св. патриарха Евстафия, ревностного апостола Никеи, за «ересь», за безнравственность и подстрекательство против императора Константина, который сослал его до его смерти. Однако в это время здесь была и мелетианская схизма, продолжавшаяся как — никак 55 лет, с 360 по 415 г, при случае — три-четыре претендента, боровшихся друг с другом и раздиравших враждой как восточную, так и западную церковь павлиниане (интеграл — никейцы), никейцы, полу- и полностью ариане.

«Само здоровое тело церкви» (Феодорит) там было долго расчленено ведь иногда действовали не только две католические партии, но и два католических епископа «Что их отделяло друг от друга, — предполагает Феодорит, — было единственно и только сварливость и любовь к своим епископам. Да, не раз смерть одного из епископов приводила к концу раскола».

Во время мелетийской схизмы Афанасий совместно с египетским епископатом решились, чтобы арабский епископат, Рим и Запад в конечном счете сделали епископом для (небезупречно освященных) павлиниан Антиохии Люцифера из Кальяри — того Люцифера, который потом создал свое собственное тайное собрание против католической церкви Против этого был почти весь Восток, в том числе «три великих каппадокийца», учителя церкви Василий, Григорий Назианский и св. Григорий Нисский, страстным последователем которого — благодаря св. епи скопу Мелетию, неоднократно ссылавшемуся на долгие годы арианским императором Валентом, — был учитель церкви Иоанн Хризостом (После смерти Мелетия он оставил его партию, но не примкнул и к павлинианам). И отец церкви Иероним был в смущении «Я не знаю Виталия, я отвергаю Мелетия, я ничего не знаю о Павле». Сам Василий, положивший начало переговорам с Римом, под конец раскаивался, что вообще связался с «высоко тронными» римлянами. А еще во время помпезных похорон св. Григорий в присутствии императора натравливал: «Прелюбодей (Павлин) тоскует о брачной постели Христовой невесты (это — уже выданная Мелетием замуж антиохийская церковь), однако невеста осталась непорочной» (Для Павлина «Отец», «Сын», «Дух» — одна единственная ипостась, для Мелетия — три, как и для трех каппадокийцев). Еще и на Константинопольском соборе 381 г среди «отцов» из-за последователей Мелетия разгорелся дикий скандал. Павлин был бы теперь единственным епископом в Антиохии. Но — избрали Флавиана. Амвросий протестовал.

Помимо обоих ортодоксов, Мелетия и Павлина, вместе со «здоровой частью народа» имелась, однако, и «больная» (Феодорит) под предводительством радикального арианского епископа Евзоя, который повелевал почти всеми церквями города, равно как и целым рядом конкурирующих сект — массалиан, новациан, аполлионаристов, павловцев (довесок епископа Павла из Самосаты — не путать с павлинианами Павлина). И так далее До V века продолжалась «антиохийская схизма», причем город, вследствие социальных конфликтов, потрясали восстания, только в восьмидесятых годах голодающее и эксплуатируемое население поднималось в 382–383, 384–385, и 387 годах. В конце концов сирийский народ примкнул большей частью к «еретикам», якобитам в VI столетии (в 526 г Антиохию постигло землетрясение, поглотившее, по-видимому, четверть миллиона человеческих жизней) монах и священник Яков Барадай основал сирийско-монофизитскую церковь. И в канун крестовых походов патриархату Антиохии еще принадлежали 152 епископские резиденции. Однако христианские церкви и постройки города исчезли столь же бесследно, как и в Александрии. http://knigosite.org/library/read/92331

Картина дня

наверх