Свежие комментарии

  • АНАТОЛИЙ ДЕРЕВЦОВ
    Прикольно ,с сарказмом переходящим в ложь.  Но на уровне конца 90-х гг. Именно ковыряние в  научных "мелочах" превнос...Аспирантура в ССС...
  • Михаил Васильев
    Пусть Хатынь вспоминают! Дмитрий Карасюк. ...
  • Lora Некрасова
    По краю змеевика имеются надписи.  Их содержание учитывалось в исследовании предназначения змеевика? Хотелось бы, что...Таинственные икон...

КАРЛХАЙНЦ ДЕШНЕР. КРИМИНАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ХРИСТИАНСТВА. ГЛАВА 5 (ОКОНЧАНИЕ). СВ. КОНСТАНТИН, ПЕРВЫЙ ХРИСТИАНСКИЙ ИМПЕРАТОР «ЗНАК СЕМНАДЦАТИ СТОЛЕТИЙ ЦЕРКОВНОЙ ИСТОРИИ» (9)

КАРЛХАЙНЦ ДЕШНЕР.  КРИМИНАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ХРИСТИАНСТВА. ГЛАВА 5 (ОКОНЧАНИЕ).  СВ. КОНСТАНТИН, ПЕРВЫЙ ХРИСТИАНСКИЙ ИМПЕРАТОР «ЗНАК СЕМНАДЦАТИ СТОЛЕТИЙ ЦЕРКОВНОЙ ИСТОРИИ» (9)ОТ ЦЕРКВИ ПАЦИФИСТОВ К ЦЕРКВИ ВОЕННЫХ ПОПОВ

Однако этот государь, похороненный в гробнице апостола и провозглашенный восточной церковью святым — как, конечно, всякий такого пошиба и на Западе, например, Карл, (саксонский- вероятно, не только — мясник), Генрих II «тысячи провозглашенных святыми преступников» (Гельвеций), — однако, этот св. Константин, не проигравший ни одного сражения, «человек войны» (Прете), «совершенное воплощение «солдатчины» (Зеек), вел одну войну за другой, которые характеризовала, по крайней мере частично, «ужасная жестокость» (Корнеманн) не позднее лета или осени 306 г против бруктеров, сначала на римской, потом на их собственной территории. В 310 г снова против бруктеров, чьи деревни он сжег, чьих пленных он велел растерзать живыми. В 313 г против франков, племенные вожди поплатились жизнью. В 314 г против сарматов, которые укрощены уже при Галерий, теперь он становится «великим победителем сарматов» (Sarmaticus Maximus). В 315 г против готов (Gothicus Maximus). В 320 г сын Крисп побивает аллеманов, в 322 г он сам еще раз сарматов. Он захватывает богатую добычу и угоняет бесчисленных пленных на римскую землю как крепостных. В 323 г он побеждает готов, причем каждого, кто им помогал, он приказывает сжечь живьем.

Кто уцелел, — снова отправляется в плен. Новый титул «Gothorum Victor Triumphator». Новое начинание ежегодно праздновавшиеся с 4 до 9 февраля «ludi Gothici»«Готские игры» (лат)(ср. «Франкские игры» — стр. 189). В свое последнее десятилетие Константин часто сражается в дунайских странах, уже пытается выступать по отношению к ним как «миссионер» (Крафт), наносит германцам поражения, которые сказались «вплоть до их религиозной истории» (Деррьес). В 328 г. он подчиняет готов в Банате. В 329 г Константин II уничтожает войско аллеманов почти полностью. В 332 г отец и сын побеждают при Марцианополисе готов еще раз, чьи мертвецы, жертвы также голода и мороза («fame et fngore» аноним Валезиан), насчитывались сотнями тысяч, среди них, вероятно, много также женщин и детей. «Великий победитель готов». Даже в год своей смерти «создатель христианскоймировой империи» (Дельгер), особенно подталкиваемый клиром Армении, интенсивно снаряжается против персов, которых он хочет победить в недвусмысленно крестовом походе, с множеством военных епископов, переносной культовой палаткой, литургическим реквизитом.

Принципиально это тоже не было новым, напротив, религия издавна связана с войнами Везде имелись боги войны и сражались по их приказанию, с их одобрения. В Индии священник сопровождал полководца Германское войско часто собиралось в священной роще и несло в сражении культовые символы, германцы имели даже вооруженных священнослужителей в войсковом сопровождении и не находили «ничего удивительного в этом даже в христианское время» (Андерсен Денцлер). Очень уважали религию и войне римляне. Их бог войны Марс имел храмы на Марсовом поле, на Аппиевой дороге, в цирке Фламиния, один как Ультор («Мститель») на Форуме Августа. В марте и октябре, очевидно, к началу и концу кампании, отмечается праздник Марса, военные горны (23 марта и 23 мая) чистятся, лошади тоже освящаются Салии — танцующие священники, исполняли сакральный танец, один из их щитов падал прямо с неба, с Carmen SaliareПесня салиев (лат)они взывали к ногам — подобно тому как полководец перед военным походом должен был с криком «Бодрствуй, Марс» потрясать «копьем Марса» Еще большую роль играла религия в войне у иудеев, чей «Завет» как раз христиане и приняли (стр.105 и след.), конечно, вначалене приняв его воинственного рычания.

Ориген, крупнейший теолог раннехристианского времени, вполне убежден, что христианин, понимающий Ветхий Завет буквально, должен «покраснеть» перед лицом столь многих «тоньше и разумнее действующих человеческих законов, хотя бы римских или афинских» Воинственные части Библии Оригену кажутся объяснимыми лишь с точки фения Войны духа Иначе, полагает он, апостолы никогда бы не «передали зти книги евреев ученикам Христа для чтения в церквах» «Мы пришли, послушные призыву Христа преломить копья и перековать мечи на орала. Мы никогда больше не обнажим меч против какого-либо народа и учим больше не воевать.

В конце концов синоптический Иисус выступает как не-боец, как пацифист, он свободен от шовинистических инстинктов, от властных амбиций. Никогда он не разрешает внедрять «Благую Весть»Так буквально переводится с греческого слово «Евангелие»огнем и мечом. Напротив, он отвергает всякое насилие, предлагает отказ от противодействия, героизм терпения, а не самоутверждения. Он даже требовал воздавать за зло добром.

В Новом Завете христиане должны брать лишь «щит веры», «шлем спасения и меч духовный, который есть слово Божие». И в соответствии с новозаветным запретом убийства в христианстве в течение первых трех столетий нигде не разрешалась военная служба!Юстин, Татиан, Афенагор, Тертуллиан Ориген, Киприан, Арнобий, Лактанц, сколь ни различны они человечески и теологически, становились ли они «еретиками», обвинены ли были в «ереси», оставались ли «правоверными», все они не уставали возвещать миру ненасилие. Они все уверяют, подобно Афенагору, что христиане «своих врагов не ненавидят, но даже любят их даже благословляют и молятся за тех, кто домогается их жизни, чтобы они «побитых не били вновь, ограбленных не судили» «Таким образом, мы ни в коем случае не должны оказывать сопротивление», — так комментирует св. Иустин Нагорную проповедь Император не мог быть христианином, христианин никогда не мог быть императором Тертуллиан жестко противопоставляет христианский долг и военную службу, божественную и человеческую присягу, «ратный символ Христа и ратный символ Дьявола, стан света и стан мрака». Он называет военную службу «невыносимой» и объявляет любую униформу «у нас запрещенной, так как она есть знак неразрешенной профессии» «Как можно вести войну, более того, быть в мире воплощением солдата без меча, что Господь отнял?» Именно он «разоружил Петра и тем самым отнял меч у каждого солдата». Климент Александрийский доходит до отклонения военной музыки (подобно — по другим основаниям — Альберту Эйнштейну, согласно которому всякий, охотно шагающий в ногу, получил «свой мозг по недосмотру») Отвергали теологи также любую необходимую оборону и смертную казнь, — Ветхий Завет требовал ее даже за прелюбодеяние, за гомосексуализм, «нецеломудренного» зверя (стр. 67).

Даже охотники по церковному определению римского епископа и св. Ипполита (в третьем веке второй по старшинству, которых мы знаем) должны отказаться от охоты или перейти в другую веру Запрет убийства считался для христиан именно безусловным «Солдату, который исполняет свою службу при наместнике, скажи, чтобы он не совершал никаких казней», — учит Ипполит в своем «Апостольском размышлении» «Кто силой меча или насилием держит город, кто властвует, того отставь или дай ему отпор. Если солдат захочет стать кандидатом на крещение или верующим, то дай ему отпор, потому что он презрел Бога» Итак, последовательно они были против убийства человека, все равно по какой причине и по какому праву на поле битвы, при самозащите, в цирке или решением суда.

Нельзя одновременно подряжаться Богу и человеку, развивает мысль Тертуллиан, «нельзя служить обоим, Богу и императору». Конечно, язвит он по поводу одного христианина на государственной службе допустим, что он сможет когда-нибудь занять высокий пост, не принося жертвы и не способствуя жертвам, не отдавая управления храмами, не подсчитывая храмовых сборов, не устраивая спектакли и не председательствуя на них, допустим, что он не займется никаким торжественным оглашением, не издаст никакого эдикта, не будет клясться богами, «что он как обладатель судебной власти никого не приговорит к смерти или поражению прав (neque indicat de capite alicuius vel pudore), — можно отделаться денежным штрафом, — что он не позволит ни (в последней инстанции) приговорить, ни предварительно (neque damnet neque praedamnet), что он никого не закует в кандалы, никого не запрячет в тюрьму, не подвергнет пыткам, — если это правдоподобно, то нечто такое могло бы случиться» Тертуллиан отказывается от вывода, он с необходимостью следует сам собой.

Афенагор сообщает, что христиане «никогда не решались смотреть на судебную казнь». По их убеждению не было «никакого большого различия наблюдать за казнью или самому ее приводить в исполнение, поэтому мы запрещаем зрелище таких сцен. Итак, можем ли мы, кто даже не смотрит, чтобы вас не запятнало убийство или преступление, кого-нибудь убить?».

Это относилось, как сказано, к любому случаю. Тем более, когда убивали массами, проливали кровь множества людей. Поэтому ранняя церковь осуждала «строго войну» (Кадус), считала «любовь и убийство несоединимыми» (Бейнтон). То абсурдное различение послеконстантиновского клира, который после перерождения в государственную и военную церковь, хотя впредь и осуждает убийство в малых масштабах, вдруг славит тысячекратно большее на полях сражения, старая церковь не знала. На улицах подкарауливают разбойники, пишет мученик Киприан, «без сомнения значительнейший африканский епископ III-го столетия, может быть, даже вплоть до Амвросия» (Маршалл), и пираты угрожают на морях, всюду земля пропитана кровью, однако «Если она проливается частно, говорят о преступлении, если официально, — о храбрости Масштаб свирепости — это то, что делает преступление безнаказанным».

Но как раз факт, что масштаб свирепости, делающий преступление безнаказанным — это мораль церкви и поныне. Ав первые три столетия н. э. этого не было. Так, члены праобщины в 66–67 гг., незадолго до осады Иерусалима римлянами (стр. 96 и след.), в полном составе переселились в восточноиорданские земли, в городок Пелла (где сегодня стоят руины Ширбет Фахила), так как они, подчеркивает теолог Эрхард, «не хотели браться за меч». Поэтому и во время иудейского восстания Бар Кохбы (стр.99 и след.), как сообщает св. Иустин, «только христиан обрекали на ужасные муки, если они не отрекались от Иисуса Христа и не богохульствовали». Это означает, — если они не отступали от своей веры и не воевали с римлянами. С другой стороны, римляне тоже не медлили убивать христианских солдат-отказников «Я не могу быть солдатом, я не могу совершать злодеяния, я — христианин» (non possum militare, поп possum malefacere — Christianus sum). Так в Африке солдатский сын Максимилиан сопротивляется вступлению в армию «Я оказываю воинскую услугу не миру, а своему Богу» Проконсул повелел казнить его. Таким образом, с некоторых пор (примерно с конца II столетия) христиане уже имелись в армии, — ведь они уже были солдатами, когда стали христианами и остались там, в соответствии с указанием Павла, в своем качестве, но не должны были сражаться. И едва ли случайно, что последние преследования христиан при Диоклетиане начались, как сообщает Евсевий, «с братьев», «которые состояли в войске». И мы знаем также, что они (в 303–311 г.г.) поставили «основную часть мучеников» (Андерсен Денцлер). И наверняка не только потому, что суровые христиане отказывались приносить жертву императору.

Но «Ничто так быстро не ушло в забвенье, — жалуется католик Кюнер, — как первые три столетия» Правда, еще в начале IV столетия собор в Эльвире отказывает всякому верующему, который лишь согласно доносу(справедливому или нет) содействовал казни или изгнанию, в причастии на всю жизнь, даже в час смерти. Но затем в 313 г, Константин и Лициний издали свой эдикт о терпимости, христианство из неразрешенной религии стала разрешенной (чтобы вскоре все другие разрешенные сделать неразрешенными). И в ночь совершилась чудесная метаморфоза этих пацифистов в военно-полевых попов. Если до этого они делали все, чтобы воспрепятствовать военной службе своих единоверцев, некоторые становились поэтому даже мучениками, и вдруг мертвые им оказались необходимы Едва только признанный государством, синод в Арелате (Арль) вынес решение, «в согласии со Святым Духом и его ангелами», об отлучении от церкви дезертировавших христиан. Кто отбросил оружие, был исключен Перед этим исключали тех, кто его не отбрасывал. Если раньше «militia Christi»«Воинство Христово» (лат).было — конечно, уж подозрительно часто эксплуатировавшимся — образом, теперь его имели в действительности (Уже Павел кажется влюбленным в военную терминологию он говорит об «оружии Бога», «броне справедливости», «щите веры», «шлеме святости», «огненных стрелах зла» Кем бы стал муж, подобный ему, во времена Августина)Имена солдатских мучеников теперь быстро улетучились из церковных календарей солдатские боги, сам Христос, Мария, различные святые пришли сюда и в точности переняли функции языческих воинских идолов Воинская присяга значила sacramentum.«Таинство, святость (лат).

Интересно также, что среди позднеантичных военачальников и полководцев восточной империи от середины IV до середины V веков, называемых Рабаном фон Хелингом (насколько уверенно еще можно распознать их религиозную принадлежность) уже двадцать — (ортодоксальные) христиане, пять — ариане и лишь еще семь язычников Кроме того, фон Хелинг предполагает среди ведущих военных этого времени пять (ортодоксальных) христиан, одного ариана и двух язычников У неменьшего числа высших офицеров их религию установить не представляется возможным. Среди военных сановников западной половины империи фон Хелинг с уверенностью называет тринадцать (ортодоксальных) христиан, трех ариан и восемь язычников. В дальнейшем он предполагает среди военного командования Запада еще пять (ортодоксальных) христиан Возможные ариане или язычники здесь отсутствуют. Но опять не устанавливает у ряда ведущих генералов их вероисповедания. И все-таки уже тогда гораздо большее число руководящих военных, чья вера известна, — христиане.

Столетие спустя после синода в Арле — через 102 года — христианский императорский указ исключает из армии всех нехристиан массовое убийство теперь окончательно дело верующих в Христа.

И спустя полторы тысячи лет божественные ученые не просто довольствуются этим, — они находят это прекрасным.

Ганс фон Кампенхаузен, один из тысяч, в своем исследовании «Военная служба христиан в церкви древних времен» иронизирует над «наивной непосредственностью», с которой те прокламировали и практиковали пацифизм, «исключительное право» Баронский теолог объясняет это «маленькими, более или менее мелкобуржуазными инфильтрациями в мирные внутренние области», более того в основе — отсутствующим раннехристианским чувством ответственности, поверхностностью «Христиане стоят еще вне политической ответственности, и государственно-политическая рефлексия Античности их еще в глубине не задела. Но так не могло оставаться» «Развитие продолжается, и с ростом церкви ее ответственность за внутренние духовные сферы должна возрастать».

С «глубиной» и «ответственностью» фон Кампенхаузен описывает, что церковь теперь воет с волками, что она с этого момента, прямо или косвенно, становится на тысячелетия соучастницей миллионнократного убийства. Но человеку не нужно быть теологом, чтобы без прикрас признать это. Напротив, он, как большинство ему подобных, двоедушничает он-де не хотел бы сказать, что «церковь со времен мнимого «отпадения» к Константину просто отказалась от первоначальных христианских исключительных взглядов». Нет, «церковь ради этого не просто капитулировала перед миром и мирским военным правом», она, утверждает он, «не просто же возвела военную службу в абсолютный закон». Ибо «исключения возможны», ведь «перед воротами церкви и монастырей провозглашено принципиальное «стой» войне и кровавой юстиции», — это означает, что — как важно — по меньшей мере шкура клира спасена («кровав» лишь мирянин), и некую видимость пацифизма! «Монахам, клирикам и «духовным лицам» всех категорий не нужно воевать». И вообще «Христиане поэтому никогда не включались в политические и военные фронты так, будто война подтверждала истину в последней инстанции, не терпящую отступления. Таким образом, военная служба и отказ от нее для христиан некоторым образом взаимосвязаны Правильно понятое «исключение» в этом случае — необходимое истолкование и подтверждает правильно понятое «правило».

Фон Кампенгаузен тоже правило среди теологов Типичен для этого, в своих последствиях едва ли переоценимом повороте, для этого радикального (софизмы а 1аКампенгаузен мы можем забыть) отказа от вековой, строго пацифистской религиозности в пользу тысячелетней милитаристской, типичен для сегодня замалчиваемый как «грехопадение» бесподобный aggiormamento,Осведомленный (ит)- отец Лактанц. Ибо он вкушает «первым в качестве любимца императора выгоды возникшего союза государства и церкви» (фон Кампенгаузен), — и он же первым теряет свое лицо.

В своем «Divinae Institutiones»,Божественное наставление (лат)большой христианской апологии доконстантиновского времени, написанной незадолго до 313 г, Лактанц страстно выступает за гуманность, терпимость, братскую любовь. Конечно, он не знает ничего более важного на Земле, чем религия. Но ее должно защищать «умирая, но не убивая, терпением — не жестокостью, верой — не преступлением. Если вы хотите защищать религию пролитием крови и мучениями, тогда вы ее не защищаете, а мараете и обесчещиваете» Лактанц последовательно борется в своем трактате против национализма и войны «Ибо как может быть справедливым, кто причиняет вред, кто ненавидит, кто грабит, кто убивает. Но все это делают те, кто стремится быть полезным своему отечеству». Однако отец церкви не одобряет не только военную службу, но любое человекоубийство, даже если оно «мирским правом может быть разрешено». Он проклинает само доносительство о преступлении, за которое полагается смертная казнь. Но в «Извлечении» (Epitome) этого труда примерно anno 314 автор вычеркивает все пацифистские места и славит смерть за отечество — «особенно замечательное произведение» (фон Кампенгаузен).

Тем самым Лактанц демонстрирует позицию всей церкви вообще Его, когда-то преследуемого и часто испытывавшего крайнюю бедность, Константин вскоре после 313 г. сделал воспитателем своего сына Криспа, а время от времени и собственным советником Стремительная карьера, блеск двора, виллы Мозельской долины, дворцы Трира (со времен Августа город, уже несколько десятилетий императорская резиденция, где пребывали Константин, св. Елена, куда позднее прибыли отцы церкви Афанасий, Амвросий, Иероним), короче, общение с «Высшим» обществом империи, все это заставило седовласого Лактанца быстро забыть, во что он до того верил всю жизнь. Так, задним числом он посвящает свой главный труд государю, не клеймит больше военную и юридическую службу, но — восхваляет их Все христианство для него теперь «кровавая борьба между добром и злом» (Прете), благодаря чему он стоит «уже на пороге нового времени» (фон Кампенгаузен).

Тем самым Лактанц предает собственное вероубеждение и почти трехсотлетнюю пацифистскую традицию. И подобно ему, в основе, вся церковь Жадно следует она соблазнам императора, который ее признал, сделал влиятельной, богатой, но который, однако, не нуждается в пассивном, пацифистском клире, а в том, который благословляет оружие. И он его благословлял и благословлял. Так как, пишет Гейне, «не только римские, но и английские, прусские, короче, все привилегированные священники объединялись с цезарем и компанией для угнетения народов».

Современные теологи, которые категорически не отвергают это банкротство учения Иисуса, говорят о «грехопадении» христианства Успокаивающее слово, умаляющее, напоминающее о старой сказочке о яблоке, райской «любовной интрижке». В действительности речь идет об убийстве, тысячелетнем сражении, которое теперь, тогда совершалось во имя «Благой Вести», религии любви, самого Бога, к тому же еще и провозглашенном справедливым, благим, которое преобразилось, да, стало «священным» — вершинная точка преступления «святая война». Она была, наряду с инквизицией и сожжением ведьм, единственно чем-то новым в христианстве До сих пор не имели понятия о «чудовищном безрассудстве религиозных войн» (Вольтер), об этом «кровавом безумии» (Шопенгауэр).

Новая теология следовала в духе старого вокабулярия. Не только политическая, — милитаристская, теология Ecclesia triumphans,Церковь торжествующая (лат).Ecclesia militans,Церковь воинственная (лат).теология императора — всех императоров. По меньшей мере, древнеримских, языческих, восходящая вплоть до Цезаря, а в основе много дальше. Конечно, запах жертвоприношений идолам, «позорное заблуждение», которое «привело к порче столь многие народы», но — Константин был (так это кажется, не может не казаться) почти столь же кровожадным как когда-то Яхве «Я избегаю всякой слишком отвратительной крови, всяких противных и опасных для здоровья запахов». Но кровь и вонь полей сражения так приятно ударяли в нос этому государю, как ГОСПОДУ.

Монарх, который мог однажды выразиться, «что я как человек Бога все давно знаю досконально») — наглая заносчивость, которой не давал увлечь себя ни один языческий владыка — конечно, знал, чего хотел укрепления империи благодаря религиозному единству К тому же самому стремился, правда, уже его предшественник Диоклетиан, но с помощью язычества Константин достиг этого — его «революция» — с помощью христиан. С одной стороны, он — в посланиях епископам, синодам, общинам — без устали присягает единству, согласию, «миру и гармонии». Снова и снова он провозглашает «единый порядок», он называет это своей «целью прежде всего, чтобы у счастливых народов католической церкви оставались защищенными одна единственная вера, чистая любовь и единодушное благочестие», «чтобы общая церковь была одна». Сдругой стороны, ничто не стоит к деспоту ближе, чем армия, он был насквозь солдатским императором и остался им до конца. Он решительно реорганизовал войска. Он разделил их на пехоту и конницу. Он применил для безопасности границ милицию, ядро которой образовали ветераны, создал мобильную полевую армию, к которой принадлежала и palatini, импера — юрская гвардия, и уже начал также рекрутирование германцев.

Конечно, этот человек знал, чего он хотел боеспособной веры и боеспособной армии. Кто почитает божество самым должным образом, тот и нуждается в государстве больше всего. Он сам ввел в войско христианскую божественную службу «Во-первых, это было моим стремлением — объединить все народы в образе мыслей, касающемся божественного, сплотить на единой позиции, во-вторых, исцелить и восстановить тело всего мира, страдающее, так сказать, от тяжких повреждений. В моих усилиях ради этой цели одно я имел в виду укромности моего сердца, другое стремился осуществить моей военной мощью» Итак, политика силы для изменений более не с помощью языческих богов, но креста «Неся повсюду впереди твою печать, — говорится в одном эдикте императора, — я возглавлял овеянное славой победоносное войско, и если когда-нибудь нужда государства требовала того, я выступал против врагов, следуя тому самому открывшемуся знаку твоей мощи».

Епископы тоже знали, чего они хотели. Только это слишком мало имело общего с заповедями их Господа Иисуса, гораздо больше с приказами их повелителя Константина и не в последнюю очередь с их собственными планами. Трон и алтарь! Клир, по меньшей мере высший, принадлежал теперь великим империи. Он проглатывал деньги, имущество, почести, и все это благодаря христианскому владыке, его битвам и победам Разве можно было не нравиться ему, не быть послушным? Как он повышал ценность епископата, так епископат давал привилегии в церкви его официальным чиновникам Согласились, — предписанием 7-м синода в Арле (314 г)- что они при совершении проступка, обычно чреватого исключением, не попадают ipso factoСамим фактом» [лат), на деле, в действительностипод отлучение, как обычные верующие. Огром ная часть большой церкви уже в IV веке склонялась к идентификации церкви и государства. И если до того с войсками сражались боги, демоны, бесы, то теперь это «Божья рука», что повелевает «полями сражений», это Бог персонально, кто делает Константина «государем и властителем», победителем, «единственным из всех власть имущих, которые когда-либо жили, неукротимым и неодолимым», это Бог, кто делает «грозным» этого властителя, кто сам «на его стороне сражается». Да, ликует его придворный теолог, первое христианское Величество победило «со всей легкостью» и подчинило больше народов, чем все предыдущие императоры — «столь богоугодным и трижды блаженным стал Константин».

Какое превращение. Поскольку христианство победило благодаря войне, в нем увидели «истинную» религию Вера любви легитимизировалась благодаря воинскому счастью, многотысячекратному убийству. Какое извращение. И ни один епископ, папа, ни один отец церкви не заклеймил это извращение.

Конечно, это все уже было (ср. стр.213 и др) Боги как пособники сражений — этим как раз кишела римская история. Так, Диоскуры, «сыновья Зевса», считавшиеся спасителями в беде, вмешались в бойню на озере Регилл, Нептун помог при взятии Нового Карфагена, Аполлон помог Октавиану против Антония, бог Солнца помог Аврелиану против Зеновии и так далее. И тут вся языческая теология побед акклиматизируется в церкви пацифизма, Дике, избивающая и душащая, владеющая ключами войны богиня мести, атрибут которой меч, два меча, помощницы которой Эринии, — приходит.

Большинство придворных Константина были, естественно, христианами. И все чиновники носили униформу — «напоминание, — согласно Питеру Брауну, — о деятельном военном начале; сами императоры отказались от тоги и приказали изображать себя скульптурно в военных одеждах» Исследование подчеркивает, что всемирно-исторический поворот начался в армии. «У христиан никогда не было сомнений в том, что Константин присоединился к ним через политический и военный успех» (Штрауб) Император делал новую религию все больше военной религией, Риму солдатский призыв он разрешил, вероятно, раньше, чем другим церковным общинам Уже после победы над Максенцием агрессор решился на использование крестного знамени (Labarum) и монограммы Христа Говорят, что перед каждым сражением он молился. Низвержение Лициния он провел не как борьбу за единовластие, а как религиозную войну, даже с полевыми епископами и молитвенной палаткой, из которой он имел обыкновение выскакивать и провозглашать атаку, после чего его мясники, бахвалится верховный пастырь Евсевий, «повергали человека за человеком».

Современные историки все еще комментируют с похвалой эту практику «Это не образ благочестивого лицемера» (Штрауб), а «настоящего солдата, который в святилище своего крестного штандарта обращался за советом к своему Христу» (Вебер).

Придворный епископ ни разу не упустил случая отметить, что Константин «всегда побеждал и всегда мог радоваться памятникам своих побед над врагами», так как он «себя открыто называл и признавал рабом и слугой высшего Господа». И Феодорит — продолжатель евсевиевской церковной истории (от 323 до 428 г), кроме того, автор удивительной фразы «Исторические факты учат, что война приносит нам больше пользы, чем мир», — этот епископ тоже находил Константина, естественно, «достойным всех похвал» и не боялся воспевать его в стиле Павла. «Не человеком и не через человека (Галатам I, I), но от неба его призвание». Как именно сам Константин всюду похвалялся, «что Бог причина моих героических дел».

«Иисус Христос победит», — отныне это христианская формула для побед императора — «Император победит, как победит Христос и как победит крест» (Гернеггер). Но за этим стояло не что иное как старое языческое представление о победной силе властителей. Только побеждал он больше не с помощью языческих священников, а христианских, сражается он больше не при содействии богов, а креста. Как раз вследствие того, «что он во всем делает противоположное тому, что незадолго до этого позволяли себе ужасные тираны, он одержал верх над каждым противником и врагом» (Евсевий) Возникла религия мира, которая никогда не приносит мира.

Но теперь первый христианский император всюду насаждает крест, не только в церквах. Крест стал не только проекцией их самих, начиная со Св. Павла в Риме, со Св. Петра Его можно увидеть в IV веке как знак почета и победы не только на императорских монетах, на скипетре. Нет, крест появился и на полях сражений. Он стал военным знаком. И клир одобрил это, превознес это «С крестом Христа и именем Иисуса идут в сражения, благодаря этому знаку сильные, благодаря этому знамени стойкие», — проповедует не кто иной как Амвросий, согласно которому и «храбрость в войне» заключает в себе много «достопочтенного и пристойного, поскольку она предпочитает смерть рабству и позору» (Современное лучше умереть, чем стать «красным»). И св. Августин тоже учит «Не думай, что тот, кто хочет выполнять военную службу с оружием, не может понравиться Богу». И лишь когда христианское войско сражалось против христианского, крест начали находить при этом по меньшей мере фатальным, — в конце концов Лютер хотел бы, увидев как воин «крестное знамя на поле боя бежать от него, будто меня гнал черт. Но если на поле боя знамя императора Карла или одного из государей, тогда каждый бодро и весело бежит под свое знамя, так как он под ним давал клятву».

Поскольку в христианстве, классической религии лицемерия, считается, что свет — это венец на иконе Для протестантов тоже.

Во времена великого переселения народов епископы организовывали часто уже вооруженную борьбу Арианский клир без обиняков выступил как военное духовенство, включился в армейские формирования Приходские священники одновременно военные духовники Сотня получает священника, соединение в тысячу человек — епископа При Феодорихе епископская церковь в Равенне и вокруг, очевидно, соответствовала тысяче солдат столичного гарнизона Арианские церкви в Риме и Византии сходным образом суть «гарнизонные церкви в солдатских казармах» (фон Шуберт).

Христианское государство карает дезертирство тяжелейшими наказаниями отсечение головы для дезертира, смерть на костре для каждого, кто его скрывает. Даже уже неблагонадежных наказывают отсекновением руки и сжиганием заживо Семнадцать законов против дезертирства издано только в промежутке между 365 и 412 гг. А в 416 г Феодосий II требует, чтобы солдатами были только христиане — Конечно, если это подходит высоким пастырям, то они превращают войну в дьявола и проповедуют дезертирство (тогда и во все времена). Так, при царе Шапуре (310–379 гг.) персидские христиане отказываются от службы в вооруженных силах и открыто хватаются за христианскую римскую партию. Так, в 362 г учитель церкви Афанасий угрожает отлучением всем, кто служит в армии вновь языческого Юлиана и требует от христиан дезертирства.

Остаточные явления библейского пацифизма, конечно, еще долго имели место.

Св. Мартин из Тура, незадолго до смерти Константина ставший христианином, остается как таковой два года в армии, но отказывается от военной службы, когда дело доходит до сражения Впрочем, его биограф Сульпиций Север еще старается скрыть от читателей своей «Vita Martini Turonenssis»,«Жизнь Мартина Туронезского» (лат)что святой был однажды офицером Собор в Риме исключает в 386 г каждого из клерикального сословия, кто после принятия крещения несет военную службу Хризостом утверждает даже, что в его время были лишь солдаты-добровольцы, никто не принуждал верующих к боям. Победители для него, однако, это сонмище всевозможных пороков, голая сила и разбой, подобны волкам. Нечто похожее думает позднее отец церкви Сильван, чуть раньше св. Василий, со своей стороны считавший разрешенные убийства хуже разбоя. Поэтому солдаты «со своими грязными руками по крайней мере три года» должны оставаться без причастия (Правда, за гомосексуализм, кровнородственный брак, прелюбодеяние Василий угрожал пятнадцатью годами покаяния) Аналогично в течение целого тысячелетия церковные исповедники налагали на убивших (в оборонительном бою тоже) солдат большей часть сорокадневное наказание Еще епископ Фюльбер Шартрский (умер в 1029 г), ученик Герберта Реймского (папа Сильвестр II), определяет «Если кто-то убивает человека в открытой войне, — должен каяться в течение года».

Однако, что это было по сравнению с ригоризмом раннего времени. Практически и без того лишенные значения, эти предписания к тому же часто едва ли воспринимались слишком серьезно Христианское двурушничество и здесь тоже празднует свой триумф. Столь испытанный в уличных боях церковный князь как Афанасий, совершенно не стесняясь распространяется, будто христиане повернулись «незамедлительно вместо борьбы к домашним занятиям, а вместо того, чтобы своими руками владеть оружием, подымают их в молитве». Хотя при других обстоятельствах он и считает святое убийство запрещенным, на войне, однако, «убить противника» было «столь же законно, как достойно похвалы» Учитель церкви Иоанн Хризостом, которому воины однажды показались «волками», который однажды объяснил, что христианский способ вести войну — это овце пойти к волкам и победить, в то время как волки прикидываются овцами, в другой раз называет «достойным удивления», когда тяжело раненный подымается вновь, «чтобы прочно стоять в центре схватки сражающихся рядов». И учитель церкви Амвросий прославляет уже как нечто само собой разумеющееся солдатскую храбрость, которая защи тила Отечество от «варваров» — об Августине здесь по молчим.

Хотя проповедовали, как и сегодня,мир, особенно во время мира, при необходимости (которая тут непрерывно верифицировалась), всегда однако беспрепятственно дрейфовали к войне. Хотя и проповедовали Евангелие, но постоянно злоупотребляли им ради собственного могущества и господства, как повелось уже со времен Константина, к которому мы тем самым возвращаемся.

ХРИСТИАНСКАЯ СЕМЕЙНАЯ ЖИЗНЬ И УЖЕСТОЧЕНИЕ УГОЛОВНОГО ПРАВА

Первый христианский император был велик не только как воин, но и, совершенно последовательно, в предписании смертной казни, которой католические теологи в особенности столь же последовательно, настойчиво требуют и сегодня. Да, император, пропагандировавший после своих побед «сладость совместной жизни», в семье которого «христианство распространялось по нарастающей» (Аланд), обширными убийствами родных уже дает начало бесчисленным династическим бойням христиан.

Сын св. Елены, о котором и во второй половине XX столетия католические церковные историки утверждают, что «лишь очень немногие» его преемники «достигли властительного и человеческого величия этого образца» (Баус), «и в своей частной жизни не делал никакой тайны из своих христианских убеждений и вел христианскую семейную жизнь» (Францен), — этот святой велел в 310 г в Массиле (Марселе) повесить своего отчима императора Максимиана (а после этого уничтожить все его статуи и изображения), он повелел удушить своих зятьев Лициния и Вассиана, мужей его сестер Констанции и Анастасии, принца Лициниана, сына Лициния, в 335 г низвели до положения казенного раба, высекли и убили в Карфагене, в 326 г убит, вероятно, отравлен, его собственный сын Крисп (произведенный на свет наложницей Минервиной незадолго перед его свадьбой с Фаустой), заодно «многочисленные друзья» (Евтроп), кстати, — несколько месяцев спустя после Никейского собора, на котором он сообщил христианскому миру никейский символ веры. И наконец, «лишь редко достижимый образец и человеческого величия» велел утопить в ванной свою супругу Фаусту, мать трех сыновей и двух дочерей, еще только что чествуемую на монетах как «spes rei publicae» (надежда государства), а теперь заподозренную и прелюбодеянии с Криспом, едва ли доказанном (собственные любовные похождения Константина были обще известны), после этого все ее владения на бывшей территории Латерани окончательно получил «папа».

«Христианская семейная жизнь» (Францен).

«Короче с какой стороны даже с мерками историка ни подходят к вопросу о религиозных убеждениях Константина, всякий раз подтверждается констатация убежденной христианской позиции императора», констатация, которую Аланд хотя и затрагивает прямо в связи с родней Константина, но, естественно, не с его убийствами родни Византийский историк Зосима, убежденный язычник, чья основанная на хороших источниках история императора, наряду с «Rerum gestarum libri XXXI»,наш главный источник по истории IV-го века, полагает, что Константин после ликвидации своего сына и своей супруги был настолько единодушно отвергнут в Риме, что, поэтому захотел воздвигнуть новую резиденцию. И сам Зеек, который заверяет даже о «добросовестности христианина и правителя» в своем обожествленном военном герое, в том же предложении и на том же дыхании отмечает в нем и «холодную жестокость ландскнехта».

Право познало закат уже при христианских императорах IV и V столетий Классический стиль мышления языческого времени сменился позднеримским вульгарным правом, законотворчество опустилось «до примитивного, ненаучного уровня» (Казер). И учитель церкви Иероним мог позднее (едва ли, как бывает часто, без цинизма) написать «aliae sunt leges Caesarum, aliae Christi».Одно дело законы Цезаря, другое — Христовы (лат).

Хотя смертная казнь в республиканское время формально не была устранена, но сильно ограничена При императорах вели себя, скорее, еще великодушнее, — конечно, по отношению лишь к высшим классам, сенаторам; офицерам, по отношению к «маленьким людям» (humiliores, tenuiores) были общеприняты тяжелые наказания.

Эта тенденция продолжилась в христианское время, когда все чаще применялась смертная казнь, а церковью, как и военная служба, ревностно оправдывалась. Вообще христианские императоры, начиная с Константина, ужесточили «наказания для свободных и рабов существенно» (Нельсен). Многое в дословном тексте, конечно, звучало (как и у церкви ее могучая сила) очень благородно, высокопарно помпезно, чтобы произвести впечатление на великодушное человечество. Столь уважаемое до начала христианской эры «Jus strictum»«Строгое право» (лат).кажется, сменилось «филантропией» императора, чьи «милосердие» и «доброта» стали решающими для «общего блага», например, о Константине (как будто назло таким жестоким властителям, как Юстиниан) сказаны слова «Во всех делах справедливость и уместность должны иметь преимущество перед буквой закона». Но сам очень проконстантиновский и прохристианский Деррьез признается, что, как отмечено, как раз «в это время риторика вторгается в законодательство и с помощью «гуманных» оборотов умеет придать благозвучное выражение даже жестким решениям», что именно при Константине «вторжение народного права начинает мутить древнеримскую ясность, язык дичает, правовые понятия становятся грубее. Но все это не только выражение распада правовой культуры, но и соответствовало заявленным во всеуслышание потребностям времени».

Но это время было христианским, и Константин, «сверх всяких похвал достойный государь» (Феодорит), и в данном случае возглавил его образцово Император первым установил неограниченное самодержавие своей личной воли как «непосредственный правовой источник» (Шварц) и существенно способствовал своими законами «все более нарастающему варварству позднеримского уголовного права» (Штейн), юстиции, о которой Эрнст Корнеманн говорит, что «нет ничего ужаснее».

Так, император, которому было не просто все равно, «исполняет приговор палач или вероломный убийца», но для которого и человеческая жизнь не имела «никакой цены» (Зеек), ужесточил целый ряд уголовных наказаний, например, за фальшивомонетничество Первое христианское Величество — девиз «Справедливость и мир целуются» (Justitia et pax osculatae sunt) — установил за публикацию анонимного пасквиля вместо обычной ссылки смертную казнь. Доносчикам — этому «величайшему злу человеческой жизни» — перед казнью должны вырывать язык Убийц родных, то есть ему подобных, тиран, чье законодательство и сегодня «Справочник церковной истории»характеризует как «возрастающее внимание к достоинству человеческой личности», «христианское внимание к человеческой жизни» (Баус), повелел убивать с помощью давно упраздненных «мешков» (poena cullei) «Мешок, наполненный змеями, был последним жилищем отверженного преступника, черви его последнее сопровождение и бездна его последний путь».

Этот государь, который «начал христианизацию официальной жизни» (Францен) и гуманизацию права «под влиянием христианских представлений» (Баус), ужасно преследовал нравственные прегрешения причем, например, похищение, которое до того было частным правонарушением, стало уголовным преступлением. Так, при похищении невесты должны быть умерщвлены страшным образом не только похититель и (давшая согласие) похищенная, но и сводничавший домашний персонал, — вливанием свинца в рот (кормилицу) или сожжением (раба). В случае прелюбодеяния между рабом и его госпожой последнюю обезглавливали, а первого сжигали. Соответствующее предписание для господина и рабынь, конечно, отсутствует. Нарушение супружеской верности Константин, очевидно, под христианским влиянием, поставил наряду с самыми тяжелыми преступлениями и даже расширил круг женщин, к которым применялся закон об измене. Хотя за нарушение супружеской верности смертная казнь полагалась, очевидно, уже со II-го столетия, но Константином она «осуществлялась ужасным образом» «Его наказания часто были очень велики» (Фогт). Шелли же (который сам называл себя «филантроп, демократ и атеист», славит Байрона «Он мыслил как гигант») писал «Наказания, которые это чудовище Константин, первый христианский император, определил за радости неразрешенной любви, столь несравнимо тяжелы, что ни один современный законодатель не мог бы их установить за самое ужасное преступление» II в то время как Константин, — который, конечно, «ни к каким демонам не взывал, но — к истинному Богу» (Августин), — с одной стороны, запретил гаруспикамЖрецы в Древнем Риме, гадавшие по внутренностям жертвенных животных и толковавшие явления природычастную практику их искусства, но разрешил официальную, в то время как он после удара молнии во дворец anno 320 приказал опросить гадальщиков по внутренностям и было выявлено значение звезд, по закону разрешил целительное и погодное колдовство, чудодейственное лечение, магию в пользу здоровья или для защиты виноградарства от дождя и града, с другой стороны, только применение «любовного питья» влекло ссылку и конфискацию имущества, при смертельном исходе — растерзание дикими зверями или распятие на кресте, (Калоцер, командовавший императорским верблюжьим стадом, после неудачного государственного заговора тоже был подвергнут пыткам и распят на Кипре).

Пытки, которых еще ждали лучшие (христианские) времена, уже играли значительную роль, прежде всего по отношению к рабам, которых государство и церковь использовали на хозяйственных работах в своих огромных имениях, — поэтому и сохраняли рабство, а беглым рабам угрожали суровыми мерами Константин допустил также пытки до суда — «и предусмотренные для этого методы были ужасны» (Грант).

Мы только что видели, что константиновское право мстило за сексуальные отношения между госпожой и рабом обезглавливанием и сожжением Сексуальные отношения между господином и рабыней — уголовно не преследовались. Как в языческие времена, мог и теперь любой супруг использовать своих рабынь по желанию и любви, всякий раз с согласия законодателя — «aliae sunt leges Caesarum, aliae Christi»«Одно дело законы Цезаря, другое Христа» (лат).(Иероним, стр.296). (Но Константин часто, порой в принципиальных вопросах, где ему выгодно, сохранял языческое право, пусть оно и противоречило христианской вере. Например, подкидывание детей, христианством решительно осужденное, показалось ему явно «жизненным»). Даже церковь вела себя порой необычайно робко Еще Харнак утверждал. «Факт, что христианских владык, насколько мне известно, никогда не призывали оставить в покое их рабынь, дает пищу для размышления».

Хотя тем временем обнаружилась пара исключений, например, Лактанц, Августин. Но еще в 1978 г Альфред Штюибер обратил внимание на то, что «христианские проповедники и писатели, несмотря на их многочисленные предостережения о разврате и прелюбодеянии, весьма редко вразумительно называют как раз эти ближайшие опасности в домашней сфере».

Константиновское право, здесь явно следуя христианским представлениям, чрезмерно затрудняло развод, с 326 г уже не терпело, как старое римское право, конкубината (до того юридически не охваченного отношения) наряду с существующим браком. Позднее конкубината коснулись еще более отягощающие постановления. Так, конкубины и их дети не могли получать от мужа или отца ничего — ни в качестве подарка, покупки, ни по завещанию. Позднее мужчины верхнего класса, жившие в конкубинате с неравными по сословию, подвергались позору и теряли гражданские права Константин запретил также узаконивать детей от рабынь, что считалось «непристойной щедростью». И если языческий император Диоклетиан запретил одному отцу продать своих детей как рабов, то Константин это разрешил — в случае тяжкой нужды, с обязательством обратного выкупа. Если раб захотел освободиться и бежал к «barbari», то он лишался ноги или (и) становился рудничным рабочим, а часто, если не в большинстве случаев, подвергался смертной казни Каждого же раба и слугу, который в чем-либо обвинил своего господина (за исключением лишь достаточно многозначительным, случаев прелюбодеяния, измены и уклонении от налогов), Константин приказал — а за ним некоторые столь же строго верующие Величества, как Аркадий или Юстиниан, — «тотчас же казнить без расследования и допуска свидетелей».

Первого христианского императора непрерывно славят как реформатора рабского удела, сообщают, например, что он «в продолжение старой тенденции римского права способствовал во многих законах благосклонному отношению к освобождению и гуманному обращению с рабами» (Фогт). Или, как пишет Мейнхольд еще в 1982 г. «Законы о рабах смягчились…». Как с этим обстоят дела?

Два эдикта Константина касаются «улучшения положения рабов».

Первый указ, — датированный 11 мая 319 г, Рим (место, конечно не соответствует истине, император был тогда в Сирмии, поэтому и год сомнителен) — был, очевидно, направлен римскому городскому префекту Бассу и гласит. «Император Август — Бассу «Если господин наказал своего раба розгами или ремнем (virgis et loris) или для охранения заковал в цепи, он не должен в случае смерти раба испытывать никакого страха, что совершено преступление, при этом установление дней и толкование отклоняются» Константин потребовал от господ лишь употреблять «свое право не безмерно (inmoderate)». Только если смерть раба последовала не вследствие обычного (ненаказуемого) наказания побоями или заключения в цепи, а из — за особо жестокого обращения, тогда господин будет «виновен в смерти». Столь же скучно, сколь и напыщенно перечисляет Константин далее ряд подобных ужасных, им осуждаемых видов убиения, чтобы продемонстрировать прогресс по отношению к варварским язычникам. Но его ограничения и указание на чувство меры не содержали ничего нового, а только лишь подтверждали старое право.

Облегчить положение рабов особенно пытался уже Адриан (117–138 гг). Он повелел ликвидировать ужасные тюрьмы для рабов (ergastula), достаточно решительно препятствовал их пыткам перед судом, не позволял их продажу для гладиаторских боев без судебного разрешения и запретил хозяевам убивать рабов или позволять убийство Римлянку, замучившую свою рабыню по пустячному поводу, Адриан отправил в ссылку на пять лет Вообще этот государь, который первым среди римских императоров носил философскую бороду и освободил культурно ведущий слой (философов, учителей, врачей) от государственной повинности, создал в общем и целом (относительно) гуманное законодательство.

Но Константин не удовлетворился названным первым указом о рабах. Он издал позднее сходное, однако же более жесткое распоряжение «Тот самый Август Максимилиану Макробию Всегда в том случае, когда рабы умирают вследствие побоев господ, последние освобождены от вины (culpa nudi sunt), так как они хотели наихудшее улучшить, способствовали в своих рабах лучшему. Мы не хотим, чтобы в таких делах, когда стремление господина — неприкосновенно осуществлять право своего господства, расследовали, было ли наказание с желанием убить человека или просто так случилось. Ибо господин никогда не может быть обвиненным в убийстве раба тогда, когда он применяет обычные меры домашнего принуждения Итак, если рабы в результате наказания побоями по угрожающей роковой неизбежности (inminente fatali necessitate) уйдут из жизни, господа могут не опасаться расследования (nullam metuant domini quaestionem) Сирмий, 18 апреля 326 г».

Дальше, чем в этом втором декрете (чья датировка тоже сомнительна), христианский император, которого все-таки «все узнали как доброго отца» (епископ Феодорит), едва ли мог пойти навстречу положению рабов. Он теперь запрещает даже определенно выяснять, — намеренно или нет совершено убийство Владельцы рабов могли быть довольны.

Собственно, все, что они делали, происходило к благу рабов и совершалось, так сказать, из педагогических побуждений. И, наконец, если жертвы умирали, речь шла об «угрожающей роковой неизбежности». Таким образом, никаких изменений в дедовском праве не было, комментирует Штюибер. «Несмотря на риторический словесный поток с гуманистически-морализаторской окраской, ужасная жестокость старого обращения с рабами, по размышлению, осталась в силе. В обоих указах говорит нетерпимый, жестокий император, не желающий много знать о тонких юридических различиях Забеспокоившиеся хозяева были успокоены всем императорским авторитетом».

Согласен Элвирский синод судил гуманнее. Если госпожа забивала рабыню до смерти, на нее возлагали, согласно канону 5, - церковное покаяние, — конечно, в том случае лишь, если рабыня умирала в течение трех дней, или, как формулирует синод, «в течение третьего дня их души истекали в страшных мучениях» (intra tertium diem animam cum cruciatu effundat). Если же рабыня околевала лишь на четвертый день, позднее или порой оправлялась, то собравшиеся в свое время в южной Испании епископы совершенно отказываются от епитимьи. Поэтому вряд ли можно говорить, что синоды были мелкотравчатыми — речь шла о «правах» верхних слоев Элвирский же канон 5 в XII-м веке попал через Decretum Gratiani даже в Corpus juris саnonici.Свод канонических законов» (лат).

БОРЬБА КОНСТАНТИНА ПРОТИВ ЕВРЕЕВ, «ЕРЕТИКОВ», ЯЗЫЧНИКОВ

Не скажешь, что император обращался с евреями юдофильски, — очевидно, тоже под клерикальным влиянием Трудно представить, чтобы длительные атаки отцов церкви (см. главу 2) его не затронули. И лишь несколько лет назад Элвирский собор установил тягчайшие церковные наказания за контакты с евреями и верующих отлучали даже за благословение их урожая евреями или за совместную трапезу с ними.

Римские императоры к иудаизму последовательно терпимо и Диоклетиан даже не пытался принудить к языческим жертвоприношениям Константин, хотя тоже признал его как «religio licita»,Законная религия(лат).тем не менее затруднял миссию ев реев и «грубо негативно заострял» (Антон) их религиозную позицию Уже первый его антиеврейский закон осени 315 г угрожает сожжением Еще anno 313 он сообщал о широкой терпимости и в своем указе, совместно с Лицинием, объявляет, что «христианам и всем людям предоставлен свободный выбор следовать религии, какую они только хотели» он, совместно с Лицинием, «по здравому и совершенно верному размышлению» решил, что «каждому дается свобода обратить свое сердце к той религии, которую он сам сочтет себе соответствующей.

После Никейского собора Константин в письме всем церквам, разумеется, узрел евреев «запятнанными безбожными преступлениями», «пораженными слепотой духа», «сошедшими с ума», он обзывает их «ненавистным народом» и заверяет в их «урожденном безумии». Для посещения Иерусалима, который они с матерью заполнили церквами, он дал евреям только один день в году. Он совершенно запретил им содержание рабов-христиан, чем положил начало имевшему тяжелые последствия вытеснению их из сельского хозяйства Иудаизация христианина стоила жизни Константин обновил также закон Траяна, изданный за 200 лет до этого, угрожающий смертью на костре за обращение язычника в иудаизм При этом христианский император распространил это наказание на каждую еврейскую общину, которая приняла бы обращенного язычника, равно как на все, препятствовавшие переходу еврея в христианство Старший сын Константина, Константин II, продолжил антиеврейское законодательство своего отца еще более сурово. Да и вообще враждебность Константина к евреям наложила отпечаток на политику его преемников.

Это было бы понятно, если бы при Константине вспыхивали еврейские мятежи Одно такое сообщение дошло, но тоже подвергнуто сомнению. Бунты же небольших масштабов, говорят, душили в самом начале, а участники будто бы наказывались отрезанием ушей.

Сильнее, чем на евреев, правитель уже нападал на «еретиков» Сначала в Африке, где в 311 г (в особенности из-за отпавших в результате преследований и их нового крещения) возник раскол церкви — с вековой борьбой как следствием. И в том же самом году впервые в императорском послании вынырнуло понятие «католических» в противоположность «еретическому».

В письме, которое в августе 314 г. приглашало Хреста, епископа из Сиракуз, на собор в Арле, император жалуется, что в Африке «некоторые дурным и извращенным образом» вызывают раскол внутри «католической религии». Он порицает «поистине отвратительный братский спор» и пишет сицилианскому епископу, «что именно те, кто должен иметь братский и единый образ мыслей, разделяются позорным, просто отвратительным образом». Почему это произошло?

В 311 г в Карфагене после смерти епископа Мензурия архидиакон Цецилиан стал, — видимо, некорректно, — его преемником, Его издавна презирали все фанатичные приверженцы культа мученичества, так как один из освятителей при его рукоположении, епископ Феликс из Автунга, должен был быть traditorУчитель (лат). Это же слово переводится как «предатель»поставщиком священных книг в гонении. Поэтому рукоположение считалось недействительным не только в Карфагене, но и во всей Африке Утверждали также, что Цецилиан саботирует доставку продовольствия для заключенных в тюрьму мучеников Абитины 70 тунисских верховных пастырей выразили протест, объявили Цецилиана низложенным и противопоставили ему преподавателя Майорина, не без подкупа, между прочим (Богатая карфагенянка Люцилла, дому которой принадлежал Майорин, оценила дело в 400 фолиев, около 40 000 марок; Цецилиан критиковал ее, так как она всякий раз перед причастием вызывающе целовала кости, которые она считала ногой св. мученика, в то время как они не были признаны таковыми).

Со времени смерти Майорина (315 г) схизма обострилась еще при Донате Великом, энергичном, способном вожаке, поддерживаемом подавляющим большинством африканских христиан, но чей главный сторонник (тоже) должен быть traditores Его именем назвались донатисты, pars Donati,Партия Доната (лат)и едва ли пару десятилетий спустя на первом донатистском соборе заседало, это известно, 270 донатистских епископов Различий в учении, пожалуй, не было «У них была та же самая церковная жизнь, те же самые чтения, та же самая вера, те же самые святыни, те же самые таинства», — пишет Оптат из Милева, который с ними боролся одним из первых, так как узрел их «отрезанными серпом зависти от корней матери церкви». Однако донатисты порвали всякую связь с государством, константиновский союз трона и алтаря. Они считали себя истинной «Ecclesia sanctorum»,«Святой церковью» (лат)а римскую церковь «civitas diaboli»,«Сообщество дьявола» (лат)и предъявляли — в преемственности с раннехристианскими верованиями — суровые требования клиру. Они должны быть морально безупречны, то есть свободны от тяжких грехов, а сила святых даров (традиция африканской церкви, которую особенно защищал св. Киприан) зависела от чистоты их дарителей. Не в последнюю очередь донатисты отказывались признавать христианами людей, которые оказывались несостоятельными во времена преследования, отдавали Библию, другие «священные» книги или совершали худшее, подобно, среди многих, диакону Цецилиану — вероятно, а римскому епископу Марцеллину (296–304 гг.) — наверняка, который даже приносил жертвы богам. Оппортунисты считались lapsi и traditores, отпавшими и предателями Католики, которые перешли к донатизму, (снова) крестились, по донатистской вере, — крестились впервые. Донатисты, так рассказывали, вытирали место, где стоял католик.

Все это было не в духе Рима. Согласно его же учению, по слишком уж понятным причинам, церковь — объективно действующий, дарующий милость и исцеляющий институт, стало быть всегда священный, подобно тому как ее члены всегда (субъективно) порочны изысканный плод так называемого таинства посвящения в сан с его «character indelebilis»,Неизгладимым характером (лат)навсегда закрепленной в личности священника способностью, чего совершенно не знала старая Catholica, что противоречит ее учению.

По отношению к донатистам, конечно, был необходим новый взгляд «Если слуга добр в евангельском слове, — возражает Августин, — то он становится сотоварищем Евангелия, но если он зол, то в силу этого он не перестает быть экономом Евангелия» Донатисты обращались с жалобами к императору, однако потерпели поражение — «в присутствии Святого Духа и его ангелов» — в Риме в 313 г, в Арле, который Константин возвысил до столицы Галлии, в 314 г, здесь же синод отверг и христианский антимилитаризм (стр.221). И едва только Константин в первый раз весьма успешно сходил войной на Лициния, как он, по желанию епископа Цецилиана, подверг донатистов многолетним нападкам, не согласный терпеть «даже малейшего следа раскола или разногласий в каком-либо месте», более того, угрожая в начале 316 г. в послании к Цельсу, викарию Африки «я устраню заблуждения и воспрепятствую глупостям и это приведет к тому, что все люди будут исповедовать истинную религию, согласную непорочность и достойное почитание всемогущего Бога». Он отнял у донатистов церкви, имущество, сослал в ссылку их руководителей и ввел солдат под ducesРуководством (лат)Леонтия и Урсация, которые убивали мужчин и женщин. И если чуть раньше учиняли резню язычников, то теперь дошло до первого, проводимого во имя церкви преследования христиан, к истреблению христиан христианами и к кровавой крестьянской войне тоже, — ведь с донатистами соединились сильно эксплуатировавшиеся сельские рабы северной Африки Были разрушены различные базилики, а все, кто выступил против войск, убиты, среди них — два донатистских епископа Отныне донатисты вели свой мартирологический календарь, и мученические смерти тем более подстегивали раскол. Но так как предстояла новая война с Лицинием, император отпустил в 321 г сосланных священников, вернул их церкви, признал свой провал и призвал католиков оставить месть на усмотрение Бога.

Константин и — еще больше — его наследники, конечно же, слишком часто выполняли репрессивные требования большой церкви, так как единое государство им было более необходимо, чем расколотое. Однако они, как раз поэтому, и посредничали, едва ли к радости церковных вождей, между соперничающими группами, даже между задиристыми христианами непосредственно Многие государи прилагали усилия к тому, чтобы держать фанатиков в узде, сглаживать различия верований, добиваться компромисса среди влиятельнейших и потому для них важнейших сект. Но, пишет Иоганн Галлер «Куда ни глянь, — разлад, спор и смута».

Так как их объединительные усилия не имели никакого успеха, они вновь прибегали к принуждению и силе. Таким образом, Константин издал в 323 и 330 гг эдикты в пользу католического клира, подчеркнуто обойдя «еретиков» и «схизматиков». И даже в последние годы своей жизни — в 336–337 гг. — он начал тяжкое преследование донатистов руками префекта Григория, обрушился на донатистского епископа Доната как на «постыдное пятно сената и позор префекта» в одном из посланий, которое было торжественно объявлено «героическим поступком» и распространено в копиях.

Боролся Константин и с маркионистской церковью, которая была старше и первоначально, вероятно, больше, чем католическая. Он запретил их богослужение даже в частных домах, велел конфисковать их изображения, их земельные участки, разрушить их церкви. А будущие государи, подстрекаемые епископами, с еще большей жестокостью преследовали христианство, на которое католицизм клеветал всеми средствами уже во III-м и III-м столетиях, в том числе и с помощью ряда фальсификаций.

В 326 г, вскоре после никейского собора (стр.396 и след.), Константин обратился с решительным декретом о «еретиках» (если он настоящий, а не фальшивка Евсевия, сообщившего о нем), фундаментом для аналогичных христианских императорских указов, — против «всех еретиков вообще». Они исполнены «лжи», «глупости», они — «эпидемия», «враги правды, противники жизни», «совратители в погибель» Диктатор запрещает их богослужение, присуждает их «так называемые молельные дома» католикам и конфискует остальное «еретическое» имущество «Кто хочет предаваться религиозным занятиям, сможет это делать по крайней мере так же хорошо в католических церквах» Восторженно сообщает епископ Евсевий об очищении «убежищ инаковерующих» и об изгнании «диких зверей» — «Так светит единственно католическая церковь».

Образу действий Константина против «еретиков» скоро последуют многие. Но он, по крайней мере, еще щадил их жизни Речь для него шла меньше всего о религии, а о единстве церкви на фундаменте никейства, а вместе с этим и о единстве империи Религию он знал, пожалуй, в форме политической религиозности Религиозные проблемы были с начала и всегда связаны с политическими и социальными проблемами, и властитель стремился к единству церкви для усиления государства, он ненавидел «пожар раздора» «Я знал, что если бы я в соответствии со своими желаниями смог бы добиться единства среди всех слуг Бога, то и интерес государства мог бы вкусить от тех плодов», — пишет император Арию и епископу Александру.

По отношению к язычникам правитель, который жаждал государственного единства, как ничего другого, сохранял поначалу очевидную сдержанность. В конце концов, они образовывали все еще существенное большинство, особенно на Западе. И армия была в значительной мере языческой. Таким образом, будущий святой восточной церкви на протяжении жизни занимал пост Pontifex maximus да, «Верховный понтифик», который демонстрировал старую связь государства с языческой религией, всегда стоял в официальных посланиях императора во главе его должностей. Но св. Константин не только возглавлял в течение жизни языческую священническую коллегию, но и сохранил обычай возводить в его честь (как, например, в умбрийском городке Гиспелле) храмы, избегая при этом «суеверных ритуалов».

В 330 г, правда, последовало осуждение неоплатонизма.

Философа Сопатра, — после смерти Ямвлиха главы неоплатонической школы, — монарх даже велел казнить. Он пал жертвой дворцовой интриги, которую, чтобы убрать Сопатра с дороги, организовал praefectus praetorioНачальник императорской гвардии (лат).Востока Авлавий, давший показания подчеркнуто как христианин Христианин Авлавий время от времени бывал влиятельным советником Константина и отвечал также за воспитание его сына Констанция, — позднее, будучи императором, уже в 338 г. Констанций приказал ликвидировать своего наставника. Но уже во времена Константина христиане при дворе и в других центрах государства могли, вероятно, легче получать повышение, чем язычники. А когда христианство распространилось шире, языческое влияние постепенно исчезло, государь в последние годы своего правления предпринял (естественно, к восторгу христиан) меры и против язычников.

В миланском эдикте 313 г, он, правда, еще находил уместным «спокойствие нашего времени», «чтобы каждый обладал свободой по своей воле выбирать и почитать божество Об этом мы распорядились, дабы не было произведено впечатление, что какой-нибудь культ или какая-нибудь религия испытала от нас пренебрежение». Но потом на протяжении двух десятилетий христианская иерархия инфицировала Константина, и в итоге язычники тоже — вспоминаются его ругательства в адрес евреев (стр.235), «еретиков» (стр. 238) — теперь для него суть «заблудившиеся», «подлые люди», их религия — «бунт», «дурное святотатство», «пагубное заблуждение», «власть тьмы», «дерзкое безумие», из-за которого «погибли народы, даже целые нации» Ergo, он считает своим, Богом данным предназначением уничтожить «достойное отвращения идолослужение».

Историография, правда, часто подчеркивает «Политика этого императора лишь очень редко переходит черту паритетного обращения с язычеством и христианством» (фон Вальтер) или совсем уж рассматривает эту политику, подобно теологу Мейнгольду в 1982 г, «под знаком терпимости, не предпринимавшей лишения прав существующих религий».

В действительности же провозглашенные Константином в 311 и 313 гг. сосуществование и принципиальная свобода религий постепенно уступали тенденции подавления. И чем больших успехов достигал Константин, чем больше возрастали его мощь и свобода маневра, тем бесцеремонней он атаковал и язычников, отчетливее всего в последние годы своего правления. Несомненно уже в 319 г он борется с языческими предсказаниями будущего, не в последнюю очередь с гаруспиками (еще Катон удивлялся, что те друг с другом встречались без смеха) Правда, год спустя Константин обратился к ним сам (стр.232) (Впрочем, аналогичные постановления против магии появлялись уже при Августе, Тиберии и других императорах). Даже непосредственно после победы над Лицинием в своем послании восточным провинциям Константин гарантировал свободу совести и для староверующих «Как того хочет его сердце, того каждый и должен придерживаться», — античное предвосхищение высказывания Фридриха II, что каждый должен «стать счастлив на свой фасон», которому, правда, имеется точное соответствие уже у Иосифа. На деле же Константин поспособствовал — и немало — тому, чтобы все люди возжелали обратиться в «истинную веру» и оставили «храм лжи».

В то время как язычников Запада еще щадили, их преследование на Востоке началось уже после победы над Лицинием Константин запретил возведение новых статуй богов, обращение к оракулам и всякое языческое богослужение. В 326 г он приказал уничтожить все изображения богов, так как они больше не соответствовали времени. Он конфисковал также на Востоке даже храмовое имущество и драгоценные статуи. Во вновь основанном, освященном 11 мая 330 г после семилетней стройки Константинополе, стоимость которой монарх оплатил отчасти из изъятых сокровищ храма, были запрещены языческие жертвоприношения и празднества, а заодно отняты доходы трех храмов — городского храма Солнца, Артемиды — Селены, Афродиты Константин, для императора Юлиана «Отступника» «реформатор и разрушитель стародавних устоев», многими же современными историками превозносимый за умную сдержанность, уже запретил восстановление разрушенных храмов и даже приказывал их закрывать и уничтожать, «он разрушил до основания как раз те из них, которые были у идолопоклонников в наибольшей чести» (Евсевий). И как раз там, где им руководили так называемые нравственные мотивы, он испытывал влияние христианства. Таким образом он предписал закрыть СерапеумСерапеум — название святилища Сараписа, бога плодородия, подземного царства, моря и здоровья, почитавшегося в Александриив Александрии, храм бога Солнца в Гелиополе, разорить жертвенный алтарь в Мамре (здесь Бог, в сопровождении двух ангелов, однажды явился Аврааму). Император приказал разрушить святилище Эскулапа в Эте, что было сделано столь основательно, что «не осталось никакого следа былого ослепления» (Евсевий) Было предписано и уничтожение храма Афродиты из Голгофы, худшего оскорбления нравственных чувств благочестивых людей, Афродиты из Апаки в Ливане, чей сатурнарий — «опаснейшие тенета для душ», — по мнению императора не достойный «быть освещенным солнцем», сравняли с лицом земли, Афродиты Гелиополийской, где военная команда превратила знаменитую постройку в груду развалин. Однако, согласно католику Эрхарду, Константин воздержался «от всякой агрессивной меры против приверженцев языческого культа». На самом же деле пример Ильи, убившего пророков Ваала уже узаконил «любую силу» (Шультце) Константин велел сжечь памфлет Порфирия. А с 330 г, года приговора неоплатонизму, дошло до разграбления храмов христианами и к уничтожению изображений богов, что элвирским собором было косвенно еще запрещено, христианскими же летописцами встречено почти с ликованием. Св. Феофан позднее сообщает в своей очень известной в Средние века хронографии, что «Константин Благочестивый» взялся «разрушать изображения идолов и храмы, и в различных местах они исчезли совершенно, их доходы были отданы церкви Бога».

Помогали уже и клерикалы Диакона Кирилла, особенно отличавшегося «фанатичной яростью истребления, — «воодушевленного священным рвением», — при Юлиане «Отступнике», конечно, убили, и его труп подвергся поруганию, после чего убийц, которые якобы даже съели его печень, коснулась рука Божия «Они все же не избежали ока, которое все видит… Все именно, кто участвовал в гнусном преступлении, потеряли свои зубы, выпавшие у них одновременно; потом они потеряли свои языки, покрывшиеся язвами и изъеденные ими; наконец, они потеряли зрение и так, через мучительное наказание, узнали силу христианской правды» (Феодорит).

Христианская историография.

Конечно, это не было в императорских интересах — повести фронтальную борьбу против еще сильного язычества, огромного большинства империи, как хотели бы заставить думать христианские авторы, но «маленькие материальные приобретения» (Фелькл), не в последнюю очередь для церкви, но и для императора и его фаворитов тоже, были естественно желанны дорогой кирпич, ворота, бронзовые фигуры, золотые и серебряные сосуды — «роскошные и искусные металлические дары из всех провинций, регистрирует Евсевий, — изображения богов из золота и серебра статуи из бронзы», — кругом уже воровал», конфисковали, тащили, «безоглядно расхищали» (Танненфельд). Не однажды останавливался Константин перед знаменитым треножником Пифии в дельфском храме Аполлона Корнеманн отмечает «хищение никогда не бывавшего характера предметов искусства по всей Элладе». Даже сам св. Иероним жаловался, что Константинополь строился за счет ограбления почти всех других городов. «По одному кивку», — торжествует епископ Евсевий, — целые храмы «повергались в прах» Весь Олимп быстро собрался в «новом Риме», где император хотя и запретил трогать большинство храмов, но велел убрать оттуда статуи. В купальнях, базиликах, общественных местах стояли теперь знаменитые изображения богов, самосская Гера, лемнийская Афина, Афродита Книдская. Конечно, в новом городе на Босфоре (также имевшем семь холмов, вообще приравненном его владыкой к городу на Тибре, получившем 14 районов, сенат et cetera) не было никакого языческого культа, никаких весталок, никаких капитолийских храмов. Напротив, Константин придал ему «однозначно христианский облик», «характер христианского Анти-Рима» (Фогт); все-таки все это демонстрировало только триумф над язычеством. В скульптуре богини Реи, которую несли два льва, положение руки изменили таким образом, что она стала просящей Тихе получила крест на лбу. Дельфский Аполлон, достойный уважения памятник греческого мира («Константин — единственный разрушитель оракула», пишет Ницше), стал Константином «Великим» статуя получила в руки золотую, украшенную крестом державу и подтверждающую новое тождество надпись Мелкого вора (а лишь их причисляют к уголовникам) центуриона Вальмаса, посягнувшего на статую во дворце, Константин приказал обезглавить. Но им самим украденные благородные металлы уже в 333 г пополнили имперские и церковные финансы, именно теперь, спустя много лет вновь открылись монетные дворы «Суммы головокружительной величины перемещались на строительных площадках и просачивались в пустые кассы церкви» (Фелькл).

Умышленную профанацию также начал Константин, если можно верить епископу Евсевию. В соответствии с этим император повелел статуи, «которых заблуждения древних столь долго превозносили, выставить на всех доступных местах, чтобы все, кто их видел, узрели отвратительный облик чтобы они научались образумливаться, так как император из статуй богов сделал для всех, кто хотел их видеть, игрушки, вызывавшие смех и насмешку». И в Риме властитель велел установить статуи из храма на общественных площадях, — некоторые ученые усматривают в этом защитные и охранные меры. В провинциях поисковые команды императора приказали языческим священникам «самим извлечь богов из темных уголков на свет, после этого они лишали богов украшений и позволяли всем видеть, какая мерзость скрывалась внутри размалеванных фигур богов древних людей волокли, опутанных волосяными веревками».

Для христиан пример императора был почти уже приказ; но также и для желающих приспособиться язычников. Так, Евсевий сообщает, что жители Финикийской провинции «предали огню многие изображения идолов и получили за это закон Спасения, и они уничтожили в городе и стране пустое ничто; их храмы и святилища, которые гордо высились, они разрушили без всякого на то приказа, а вместо них от основания построили церкви и сменили на них свои прежние химеры».

Одна химера против других.

В общем и целом, уже первые десятилетия Ecclesia triumphans при первом христианском императоре, пожалуй, подтверждают правоту французского философа Гельвеция (1715–1771). «Католицизм постоянно защищал воровство, грабеж, насилие и убийство». А скорее, эта еще не удостоенная панегирических гирлянд зра напоминает о других словах великого просветителя «Что огорчает церковь в тирании неудачливых королей, так это то, что они участвовали в их власти». Однако, уже св. Поликарп — «старый князь Азии» (Евсевий), патрон ушных болезней, — подчеркивает, что христиане должны учиться «князей и власти, данные Богом, почитать, если они нам не вредят».

В 337 г Константин хотел начать крестовый поход против персидского царя Шапура II, «варвара Востока», — согласно Отто Зееку снова не по своей воле должен же Константин «увидеть здесь веление Бога, который избрал его орудием, чтобы вновь возродить империю Александра, а христианство, как это было возвещено, распространить до последнего края Земли». Конечно, миссии персидского царя, посланной еще в начале 337 г, Константин (Зеек сам отмечает это страницей ниже), отказал в мире «Никогда не побежденных герой» хотел, таким образом, войны, крестового похода, — и, естественно, по этому случаю организовано «необходимое богослужение», как говорит Евсевий, который замечает также, что епископы империи «заверили, что по его желанию они будут сопровождать с огромной радостью и не помышляя от него отделиться, напротив, они будут с ним на войне и непрерывными молитвами к Богу участвовать в битве».

Однако на Востоке император заболел Вначале он искал помощи в теплых водах Константинополя, затем в реликвиях Люциана, арианского патрона — защитника, учителя Ария. Наконец, он воспринял в своей вилле Ахирона близ Никомедии крещение, которое он, однако, как сам его Спаситель, хотел принять в водах Иордана. Тогда не было необычным, более того, — особенным для (распорядившихся по случаю смертной казни или смерти в сражении) великих сих империи (до 400 г.) отодвигать чудо-купание до конца.

«Думали, — полагает Вольтер, — что открыли тайну гнусно жить и добродетельно умереть». После крещения другим учеником Люциана, арианцем Евсевием, Константин умер 22 мая 337 г. Да, первый pnnceps Christianus роковым образом расстался с жизнью как «еретик», что создало «правоверным» историкам некоторые проблемы. Однако сам он, по признанию ярого борца с арианством на Западе, св. Амвросия, «благодаря тому, что он был первым императором, принявшим веру, и что он оставил государям после себя наследие веры», достиг «заслуги высшей ступени» (magni meriti).

Но в то время как христиане от восторга перед Константином почти утратили самообладание, очень мало осталось, и едва ли случайно, от критики его противников — императора Юлиана или историка Зосимы, не менее решительного язычника.

Запланированный Константином крестовый поход против персов относился к империи, с которой христианские государи вскоре воевали непрерывно, наше же внимание между тем обращается к Армении, той стране, что первой в мире сделала христианство государственной религией. http://knigosite.org/library/read/92331

 

Картина дня

наверх