КАРЛХАЙНЦ ДЕШНЕР. КРИМИНАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ХРИСТИАНСТВА. ГЛАВА 5. (НАЧАЛО). СВ. КОНСТАНТИН, ПЕРВЫЙ ХРИСТИАНСКИЙ ИМПЕРАТОР «ЗНАК СЕМНАДЦАТИ СТОЛЕТИЙ ЦЕРКОВНОЙ ИСТОРИИ» (8)

КАРЛХАЙНЦ ДЕШНЕР.  КРИМИНАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ХРИСТИАНСТВА. ГЛАВА 5. (НАЧАЛО).  СВ. КОНСТАНТИН, ПЕРВЫЙ ХРИСТИАНСКИЙ ИМПЕРАТОР «ЗНАК СЕМНАДЦАТИ СТОЛЕТИЙ ЦЕРКОВНОЙ ИСТОРИИ» (8)ГЛАВА 5

СВ. КОНСТАНТИН, ПЕРВЫЙ ХРИСТИАНСКИЙ ИМПЕРАТОР «ЗНАК СЕМНАДЦАТИ СТОЛЕТИЙ ЦЕРКОВНОЙ ИСТОРИИ»

«Во всех войнах, которые он предпринимал и возглавлял, он побеждал блестяще».

Учитель церкви Августин

«Он же один среди римских императоров почитал Бога, высшего Господа, с невероятным смирением он один с искренностью провозглашал учение Христа, он один, как никто другой с незапамятных времен, прославляет свою церковь, он один искореняет любое заблуждение многобожия и ликвидирует все виды идолопоклонства»

Епископ Евсевий из Цезареи

«Константин был христианин. Кто действует так и, прежде всего действует так в мире, который по-преимуществу языческий, есть христианин, притом христианин в сердце, не только по внешнему поведению»

Теодор Курт Аланд

«Как сияющий образец стоял перед глазами христианского мира император Константин Великий»

Теодор Петер Штокмейер

«И его душевный настрой был настроем действительно верующего»

Теодор Карл Баус

«Это чудовище Константин. Этот хладнокровный и лицемерный жестокий человек перерезал своему сыну горло, удушил жену, убил своего тестя и своего деверя и поддерживает при своем дворе клику кровожадных и лицемерных христианских священников, из которых одного единственного хватило бы подстрекнуть половину человечества к уничтожению другой»

Перси Биши Шелли
БЛАГОРОДНЫЕ ПРЕДКИ И СТРАХИ НА РЕЙНЕ

Константин, родившийся около 285 г в Наиссе (Ниш), близ современной Софии, уже рано исказил историю своей семьи, религию отца и свое происхождение.

Констанций I Хлор начал свою карьеру как protector, императорский охранник, стал военным трибуном, преторианским префектом, в 293 г цезарем, а в 305 г императором западной части империи. Он был язычником, пусть даже, возможно, не фанатичным. Но Константин представлял его позднее как христианина, как «очень расположенного к Божьему слову» (Евсевий).

Но вот отреагировал Констанций, правда, — единственный, — на эдикт своего соправителя Диоклетиана против христиан весьма lax.Слабо, вяло (лат)Однако он приказал уволить христиан их армии, — по Евсевию, «никаким образом не воюя против нас», в любом случае он вообще чувствовал больше симпатии к Марсу, то есть богу войны, второму из старой троицы Юпитер — Марс — Квирин. И сам Лактанц сообщает о разрушении Констанцием церквей. И даже имеются дела о мучениках из Галлии, области его господства, что, конечно, немного может значить (стр. 171 и др).

Насколько Константин находил компрометирующей веру отца, настолько же и его предков Констанций был иллириец низкого происхождения Языческие императоры таковое нередко признавали публично. Например, Веспасиан, «Mulio» (погонщик мулов), «темного происхождения и без какого-либо блеска предков» (Светоний), часто посещал место своего рождения, восстановил дом отца в первоначальном виде и всю свою жизнь пил в праздничные и торжественные дни из маленького серебряного бокала своей бабушки Тертуллы Константин, напротив, сочинил своему отцу (тем самым ставя клеймо узурпатора на своего соправителя) происхождение от императора Клавдия II Готика, известного победителя готов, что уже в 314 г, к легитимизации собственной диктатуры, было обозначено на монетах Историк церкви Евсевий тоже славит «исконную знатность». И мать Константина, св. Елена, тоже скоро выданная за британскую принцессу, была языческой трактирщицей (stabularia) с Балкан. С этой святой Констанций Хлор перед своим первым браком (с императрицей Феодорои) долгое время жил в конкубинате, потом в двоеженстве Греческо-римская верхушка называла Константина «отпрыском конкубината». Сам учитель церкви Амвросии пишет о Елене, что Христос «поднял ее к трону от навоза» (Но когда в 326 г епископ Евстафий из Антиохии во время «паломничества» в «Святую землю», высказался о ней соответствующим образом, Константин отправил его в ссылку, из которой он никогда не вернулся). Ведущие языческие семьи презирали Елену из-за ее происхождения, и будущая святая, «интриганствующая, авторитарная и совершенно бездумная» (Бенуа-Мешен), теперь, при поддержке христиан, делала все, чтобы отдалить Феодору от Константина, вытеснить ее со всей семьей из бокового крыла дворца и обеспечить трон своему собственному сыну.

Вопреки христианской пропаганде, Константин был необычайно воинствен и не боялся, если это обещало выгоду, никаких преступлений и никаких жестокостей. Уже его отец, в качестве западного соправителя Диоклетиана имея резиденцию в Августа Тревероре (Трире), где его дворец занимал всю северо-восточную часть тогдашнего мирового города, вел войны почти непрерывно. Говорят, что он убил, взял в плен, увел, превратил в рабов тысячи франков, но христианской стороной изображается даже в XX веке как «милосердный и справедливый правитель» (Бильмейер). На протяжений всей своей жизни», как уверяет уже Евсевий, «исполненный «милосердия и благоволения», «всегда дружелюбный и добрый по отношению к каждому», он наносил тяжелые поражения на рейнском фронте, выступал против пиктов и скотов, одержал между 293 и 297 гг. многочисленные победы над узурпаторами Каравзием и Аллектом, у которых он отнял Британию. И сын Константин также, — долгое время практически в качестве заложника при Диоклетиане, — сопровождал последнего уже в походе в Египет, сражался под руководством Галерия против персов, сарматов, блеснул уже в единоборстве с «варварами» и дикими зверями, — хотя и не всегда по доброй воле, однако «рука Божья хранила молодого воина» (Лактанц).

Когда Констанций I Хлор умер 25 июля 306 г в Евораке, нынешнем Йорке в Англии, после победы над пиктами, войска тотчас провозгласили юного Константина императором. Однако Галерий, фактически и формально теперь первый август внутри тетрархической системы, признал.

Константина лишь цезарем. Его провозглашение было незаконным актом, которое нарушало порядок второй тетрархии, даже опасно расстраивало, провозглашение желанное, конечно, как знает епископ Евсевий, «уже давным-давно самому Богу, царю царей». Константину же представился, как пишет отец церкви Лактанц, «первый и важнейший случай» «снова разрешить христианам пользоваться своей религией. Это было его первое предписание, — восстановление святой религии». Владея теперь Британией и Галлией, он захватил в 310 г Испанию, не в последнюю очередь чтобы отрезать Рим от подвоза испанского зерна и голодной блокадой ожесточить против Максенция. Но прежде всего Константин вел бесчисленные пограничные войны, которые сделали его олицетворенным ужасом всего Рейна, — хотя, ну как отец, «по природе», говорит Евсевий, «дружелюбный и добрый, человеколюбивый как никто другой», поэтому ему Бог тоже «положил к ногам все возможные варварские племена». Уже «с самого начала» в его внешней политике «проявилась агрессивная черта», он обычно переносил войну на вражескую территорию контрударом» (Шаллкнехт). В 306 и 310 гг он нанес большие потери бруктерам, забрал их скот, сжег их деревни и бросил пленных в большом числе хищным зверям на арену. «И на бруктеров ты напал неожиданно; множество было убито», — ликует оратор на празднестве в Трире, с 293 г официальной императорской резиденции. «Кто из взятых в плен не мог стать солдатом из-за ненадежности, а из-за дикости не годился для раба, получал в наказание цирк, своим количеством они довели до изнеможения самих зверей». Даже для тогдашнего времени это было непривычно и ужасно. Молодой император утопил восстание в крови, разбил в 311 и 313 гг. (уже его отцом изрядно потрепанных) аллеманов, франков и велел бросить их королей Аскарика и Мерогаиса на растерзание голодным медведям при всеобщем обозрении (Язычники — франки щадили военопленных, а король аллеманов Эрок был инициатором провозглашения Константина императором в 306 г).

Но Константин, бросив свои жертвы диким зверям на трирской арене (среди 71 известного амфитеатра античности — десятый по величине со своими 20 000 мест), встретил столь большую поддержку, что поднял это представление до постоянного мероприятия. В качестве «Франкских игр» оно стало ежегодной (с 14 по 20 июля) кульминацией сезона. (Вполне возможно, что «франкские» короли Аскарик и Мерогаис были в действительности бруктерами или тубантами).

В то время как молодой правитель обживал с таким вкусом Трир, в Римской империи было еще три соимператора на западе Максенций, который правил из Рима Италией и Африкой, на востоке Максимин Дайа, который владел неевропейской частью империи (все провинции южнее Таура вместе с Египтом), а также Лициний, владевший дунайскими областями (Паннонией и Ратией). Однако Константин воспринимал других императоров как невыносимых и намеревался разрушить диоклетиановскую систему тетрархии, созданную для укрепления огромной империи. Он начал разрушать существующий «порядок» одной войной за другой и устранением одного соправителя за другим, и при этом крепить империю христианской церковью. Эта «революция» Константина привела к величайшему перевороту в истории христианства, она принесла новое господство христианского клира, сохранив, однако, старые, покоящиеся на войне и эксплуатации отношения. Это называлось начинающаяся «метафизическая мировая эпоха» (Тисс).

ВОЙНА ПРОТИВ МАКСЕНЦИЯ

Для обеспечения своего фланга Константин вначале вступил в союз с владыкой Востока Лицинием, дождался смерти императора Галерия и потом внезапно напал, вопреки советам своего окружения, — из чистого «сочувствия задавленным жителям Рима» (Евсевий) — на своего соправителя на Западе Максенция, чье положение было подобно положению «обложенной дичи» (Гроог).

Конечно, есть немало историков, которые пытаются в данном случае, как и часто, облегчить вину Константина Зеек, например, который охотно защищает агрессора, не только принципиально утверждает, что «непоколебимый полководец» «даже избегал все войны, которые ему не были навязаны», но и формулирует по отношению к Максенцию в особенности, что, как бы Константин ни стремился тоже избежать борьбы, «он, однако, уже давно предвидел ее приход и основательно к этому подготовился». О Максенций Зеек пишет «Хотя он задумал наступательную войну, главные силы своего войска он держал в Риме для защиты своей драгоценной персоны, а город обеспечил зерном на неизмеримое время» Фактически же названный Максенций располагал незначительными вооруженными силами, недостаточно подготовился к войне и как раз поэтому тоже не делал тайны из своего миролюбивого настроя. Напротив, Константин знал «лишь эту цель большего господства» (Фогг.), как раз цель универсальной монархии — «principatum totius orbis adfectans»«Стремление к власти над всем миром» (лат)(Евтроп). Давно вооруженный, он обрушил настоящий пропагандистский шквал на «тиранию» Рима. И церковь скоро тоже задула в ту же трубу и превратила Максенция в настоящего дьявола.

На самом деле Максенций (римский император в 306–312 гг.) приостановил преследование христиан, эдикт Галерия, который предоставил христианам определенную религиозную свободу, соблюдал с величайшей пунктуальностью, а в Риме и Африке даже с превышением. Епископ Оптат из Милева верно называет его освободителем церкви. Хотя он и сослал римского верховного пастыря Евсевия и его последователя Марцелла, но только из-за кровавого спора после неясных выборов, «чисто полицейская мера» (Циглер). Римская христианская община получила благодаря ему (и это было больше, чем предписывал эдикт и тем более достойно быть отмеченным, что, говорят, будто Максенций посягнул на имущество храма) конфискованное церковное добро (включая земельный участок), получила новые места захоронения, возможность беспрепятственного отправления божественной службы и свободные выборы епископов. Этой терпимой религиозной политике Максенций следовал и по отношению к африканским христианам Многие его благодеяния для клира позднее были как раз отнесены на счет Константина Максенций не был более нерадивым, чем другие владыки и особенно заботился о столице. С самого начала провозглашенный «conservator urbis sual»,«Хранителем городского добра» (лат)он никогда не покидал Рим и как никакой другой император лелеял городские римские традиции. Несмотря на свое короткое правление и во всех отношениях тяжелую ситуацию, он вел активное строительство, возвел в память сына цирк на Виа Аппия, огромный (разрушенный пожаром) двойной храм Венеры и богини Ромы, заложил «крупнейшее крытое строение» античной эпохи — «Базилики Константиниана», Константином лишь завершенной.В некоторых справочных изданиях она и называется «Базилика Максенция»Как никакой другой император позднего времени, он заботился о развитии сети дорог, прежде всего в Риме, но и во всей Италии тоже, даже до края африканской пустыни. И наверняка он не был отвратительным тираном, каким его заклеймила клери кальнская пропаганда ненависти Правда, он требовал от крупных землевладельцев, вскоре — класса, очень близкого церкви, крупных налоговых поступлений, но был (не в последнюю очередь поэтому) долго любим народом. Это отношение к нему изменилось лишь вследствие недостаточных поставок зерна и голода, вызванных потерей Африки (из-за антиимператора) и Испании, которую Константин отнял у него еще в 310 г.

Конечно, Максенций, который щадил столичное население, но сельских жителей обирал, добавил к прежнему налоговому бремени новое, однако добывались его деньги в первую очередь как раз там, где они имелись неограниченно При этом он, говорят, по отношению к безмерно богатым, но до сих пор щадимым крупным землевладельцам-сенаторам, которые должны были выплатить свой взнос в золоте, вынужден был применить силу и многих из них сослал, заключил в тюрьму и устранил без законного приговора. В действительности не известно ни одного единственного убитого Максенцием сенатора Более того, мы видим ведущих римских аристократов, которых коснулся «ужасный меч палача» (Зеек) при Константине. И как они прежде, вопреки всему, недостойно возвеличивали императора Максенция, так вскоре после этого возвеличивали императора Константина.

Итак, хотя это неисторично, представлять войну Константина против Максенция как крестовый поход, как освобождение церкви от фанатичных тиранов, хотя сам Константин не может приписать своему противнику никакой вражды к христианам, и даже христианские источники свидетельствуют о терпимом поведении Максенция, клир скоро сделал из разбойничьего нападения род религиозной войны, а из Максенция истинное чудовище.

Начинает уже Евсевий, который совершенно не может сказать, «какими злодеяниями этот человек во время своей тирании закабалил подданных» «Он предавался любому святотатству, не было ни одного безбожного и непочтительного поступка, которые он бы не совершил, и занимался прелюбодеяниями и растлением разного рода Все, граждане и служащие, высокие и низкие, боялись его и страдали от него тяжело во время кровавой жестокости тирана Число сенаторов, которых он казнил, так как домогался их состояния, совершенно не может быть подсчитано. Во множестве он убивал их то под одним предлогом, то под другим то беременных женщин вспарывают, то исследуют внутренности новорожденных детей чтоб изгнать демонов и предотвратить войну».

Христианская историография.

Клеветнический образ «безбожного тирана» христиане распространяли сразу после гибели императора, они полностью фальсифицировали его биографию. Они расписывали похоть властителя, который в действительности вел искренне семейную жизнь. Они сообщают об опозоренных им женщинах и девушках, о заключении их мужей и отцов в тюрьму, кровавых экзекуциях. Они фантазируют даже о его ярости против христиан. Короче, набрасывают как бы для всех последующих столетий искаженный портрет всеми ненавидимого, в равной мере трусливого и страшного деспота. Даже критические исследователи, вроде Шварца или Эрнста Штейна, оказались под его воздействием. И даже изданный регенсбургским епископом Бухбергером «Лексикон теологии и церкви»лапидарно сообщает об упомянутом в нескольких строчках Максенций. «Жестокий и необузданный тиран».

Напротив, Грог в результате обстоятельной оценки императора показал, что Максенций, окруженный кругом врагами и долгое время находясь в стесненном положении, был настроен миролюбиво, не имел воинственной жилки, что он не рассматривал войну как самоцель, не посещал воинские учения, конечно, выбирал прекрасных полководцев, что его поведение по отношению к римской и карфагенской церквям ни в коем случае не было замашками тирана, а известно терпимостью, «похвальным соединением благожелательности и снисходительности с твердостью». Энергию его обнаруживали также страсть к строительству «достойного удивления великолепия» и руководство строго отрегулированным управленческим аппаратом «Насчет его мнимой жестокости традиция не может привести никаких конкретных фактов».

Лишь когда Максенций потерял Африку и вскоре после этого Испанию, так что в Риме разразился ужасный голод, он потерял и любовь римского народа, о котором до того довольно усердно заботился.

Но при нападении Константина все произошло, так сказать, «с Богом», даже с «Божьим воинством».

Агрессор, который долго готовил войну, даже не скрываясь, перешел, не встретив сопротивления, в быстром марше Западные Альпы лишь, примерно, с четвертью своих вооруженных сил (возможно, от 25 000 до 30 000 пеших солдат и конников) «меньше, чем выводил на поле сражения Александр Великий», — ликует праздничный оратор Часть экспедиционного корпуса, которую уже сопровождали епископы, состояла из германцев, и быстрое продвижение в.

Верхней Италии даже численно превосходящих агрессоров напутало самих офицеров Константина. Он захватил, «с верою в божественное содействие» (Евсевий), своим излюбленным молниеносным выпадом пограничную крепость Сегусио (Суса), выиграл (тем же самым божественным доверием и новой тактикой против тяжелой конницы врага) открытое сражение в поле близ Турина и другое, особенно кровавое, под Вероной, где убивали до глубокой ночи и где Максенций потерял своего лучшего полководца, преторианского префекта Помпейяна Рурика Константин заковал в кандалы гарнизон, взял сверх того важное пограничное укрепление Аквилейя и устремился к Риму 28 октября он стоял у моста Мильвий, нынешнего моста Молле. Но Максенций (часто обсуждаемая проблема) оставил крепостные стены и сразился в открытой битве в поле (Тибр был у него за спиной), причем основная масса его войска, конечно, сражалась вполсилы, однако преторианцы, не уступая, пали до последнего Вместе с множеством своих солдат он утонул в реке — «соответственно божественному пророчеству «Они ушли в глубокие воды, как свинец» (Евсевий). Или, как уверен Лактанц «Рука Бога властвовала над полем битвы».

В победе, которую во всей истории церкви оценивают как поворот к христианской империи, Константину помогли германские части, прежде всего auxilium (наемный контингент) cornuti (украшенных рогом), что имело решающее значение; видимо, из признательности он ввел их щитовой знак в римское войско.

Отцы церкви проводят (с античным христианским искусством) параллели, начиная с гибели египтян в Красном море и даже дамасского видения Павла, с всемирно-исторической бойней (фреской Рафаэля, так сказать, увековеченной) и обозначают ее как непосредственное божественное предназначение «нового Моисея». Серебряная медаль Тицина (315 г.) изображает его триумф на мосту Мильвий как веление христианского Бога «самое раннее всемирно-официальное подтверждение христианизации Константином мировой мысли» (Альфельди). И Евсевий и Лактанц делают эту победу, с помощью противоречащих друг другу легенд (это называется, «благочестивая» ложь), победой своей религии над старой. Тем самым они обосновывают в христианстве совершенно новую, через Каролингов, Отгонов, вплоть до Первой и Второй мировых войн буквально разрушительно воздействующую политике — воинствующую религиозность, так называемую имперскую идеологию. В действительности побежденный Максенций, отца которого Константин убил уже за два года до этого, с самого начала относился к христианам терпимо, покровительствовал им, а с другой стороны, его противник почитал также галльского Аполлона, до 310 г — Геркулеса. С тех пор и еще долго непобедимый солнечный бог появлялся на монетах Константина, позднее — Юпитер Сохраняющий и Марс Sol InvictusСолнце непобедимое (лат)официально держался даже дольше всех и сыграл свою роль даже при введении Sonntags,Букв солнечного дня (нем) т. е. субботыдня этого Солнца, тем самым юдофобствующий император явно заменил Sabbat христианским господним днем. Но еще в последние годы своей жизни Константин допустил изготовление статуи из порфира в виде Гелиоса, более того, еще за день до своей смерти настрого наказал в законе, «что языческие священники навсегда должны быть свободными от всех низких повинностей». Так как он сам придерживался мнения, что Бог, которому он молился, никогда не менялся.

В Риме Максенций был извлечен из ила, отрубленная голова была забросана во время триумфального марша камнями, дерьмом, донесена до Африки, наконец, сын побежденного и его политические сторонники были заколоты, весь дом Максенция был истреблен. «Ты явил больше кротости, чем было прошено», — величает Константина праздничный оратор. «Какое счастье царит в Риме по поводу этой прекрасной победы».

Но Константин пришел также и со словом освобождения; скоро он фигурировал также — в камне и на монетах — как «Освободитель города» (Liberaton arbis), как «Восстановитель общественной свободы» и «лучший император» (restitutor publicae libertatis, optimus princeps), — фактически он принес «освобождение» от всякой политической власти.

ПЕРВАЯ ПРИВИЛЕГИЯ ХРИСТИАНСКОГО ДУХОВЕНСТВА

От языческой жертвы Юпитеру Капитолийскому победитель отказался 29 октября, христианских священников он вызвал сразу после битвы, в Италии и Африке христиан было еще больше, чем в Галлии. А в Риме, где сенат построил ему до сих пор стоящую близ Колизея триумфальную арку, ой, вероятно, уже тогда подарил епископу Мильтиаду domus Фаусты рядом с ее поместьем, императорский дворец, когда-то принадлежавший семье Латерани, потом его второй жене Фаусте как наследство от ее отца Максимиана. Но так как Фауста не была христианкой, Константин передал Латеран, пожалуй, сразу после ее убийства. Во всяком случае, римский первосвященник благодаря этому заметно улучшил свою резиденцию До 1308 г здание оставалось папским жилищем. Далее владыка дает епископам распоряжение о расширении их церквей или строительстве новых, при этом он оказал «богатую поддержку из своих средств» (Евсевий). В Африке, благодаря победе теперь подчиненной ему, он в 312–313 гг. возвращает церкви ее конфискованное имущество, даже если оно в это время принадлежало частным лицам. Он строго наказал Анилину, проконсулу, позаботиться о том, чтобы это имущество «граждан и других персон сады и дома и все» церкви «было возвращено без исключения и как можно быстрее».

Кроме того, Константин поддержал высшее духовенство деньгами.

Карфаген получает для «законной и святой католической церкви» единовременно многие сотни тысяч марок. Император сам после взятия Рима сообщил епископу Цецилию, что он поручил Урсу, «высокоавторитетному финансовому управителю Африки», «чтобы он распорядился по твоему требованию о выплате 3000 фоллиев». Денежные средства (один фоллий составлял около 100 марок) по спискам получателей, определенных одним из придворных епископов, Госием из Кордовы, церковно-политическим и лично приближенным советником Константина, должны были направляться епископам. При необходимости могли последовать новые (для государственной казны очень обременительные) взносы. Ибо Константин соблазняет верховного пастыря Карфагена (который мог стойко держаться против раскольников-донатистов только благодаря мощной поддержке Константина, особенно Рима, — при условии, конечно, что он отрекается от сакраментальной теологии св. Киприана) «Если же ты заметишь, что денежных средств вам всем недостаточно, ты можешь сумму, которую сочтешь необходимой, без сомнений потребовать у Гераклида, нашего государственного адвоката». И уже в 313 г. проходит синод в Риме, — конечно, не в папском, а в императорском дворце.

Проконсул же Африки Анилин настойчиво обратил внимание владыки на то, что «государство» ожидают «большие опасности», если пренебречь «высочайшим почтением к священной, небесной власти», поэтому было бы необходимо также, чтобы те, «кто посвящает свою службу этой святой религии и имеет обыкновение называть себя клириками, остались раз и навсегда полностью свободными от несения всякой государственной службы». Тем самым христианский клир был признан привилегированным сословием.

Щедрый завоеватель, который с тех пор как «защитник (famulus) Бога» почувствовал себя наделенным особой миссией, имел теперь перед собой лишь двух властителей Востока, — Максимина Дайа с резиденцией в Антиохии и Лициния со столицей в Сердике.

ВОЙНА ПРОТИВ МАКСИМИНА ДАЙА

Максимин Дайа (римский император в 309–313 гг), преемник Галерия, был при Диоклетиане суровым преследователем христиан в областях своего господства — Ближнем Востоке и Египте. Однако после эдикта Галерия о терпимости, опубликованного 30 апреля 311 г (стр. 175), Максимин пошел на уступки, сдержанно, конечно, неохотно. Однако и при нем решающий поворот к терпимости по отношению к христианам был «налицо без ограничений» (Кастритий), и, как доказано, неверно утверждение Евсевия, что Максимин Дайа утаил эдикт Галерия о терпимости и позаботился о том, «чтобы о нем не узнали в ему подчиненных областях». Напротив, истинно, что епископ Евсевий утаил имя Максимина в своей копии эдикта. Конечно, Максимин (что формально не было необычным) опубликовал его неполно и, пожалуй, лишь под давлением своих соправителей, а также армянской войны, в которую был вовлечен. Но вообще этот император вновь укрепил язычество единой церковной политикой и вел антихристианскую пропаганду, чуть ли не сделал обязательным чтением в школах фальшивые «Пилатовские акты». И на просьбы властей Никомедии, Тира и других мест выслать христиан из городов Максимин откликался, — «если они упорствовали в своем проклятом безумии», и обещал в награду за «богоугодное стремление» заявителей «неизменную предупредительность». Согласно Евсевию и Лактанцу, государь сам инспирировал антихристианские петиции городов, что, однако, хотя и в его духе, очевидно, не соответствует истине. И все-таки, утверждает Евсевий, император Максимин превосходил в низости «самого безбожного человека и самого свирепого врага благочестия». Он был «врагом благородных и противником всего доброго», выжимал «несказанные суммы денег», заносился в «своем высокомерии до безумства», предавался пьянству до потери сознания, кроме того «никем не был превзойден в обжорстве и распутстве», «не мог проехать ни одного города, не лишив женщину чести и не совратив девушку» и так далее в знакомом стиле.

Естественно, Максимин Дайа совершал преступления не безнаказанно «Отец церковной истории», даже «отец всемирной истории» (Эрхард) не устает сообщать об актах мести возлюбленного Бога «Обычные дожди и ливни больше не выпадали зимой в привычном количестве. Неожиданный голод к тому же чума и как дополнение еще другие болезни так что множество мужчин, женщин и детей ослепло». Этого недостаточно — мы знаем «заботу» Бога о ближних уже из еврейской истории (гл. I) ко всему подошла еще война в Армении Короче, битвы, голод, чума, болезни, ливни, люди бродили «как призраки», их трупы заполняли переулки и площади, «даже пожирались собаками». И все это не что иное как ответ небес на «дерзкую заносчивость тирана по отношению к Богу», «и за решения городов против нас».

Как многие апологеты, епископ Евсевий одержим стремлением оклеветать без зазрения совести все враждебное христианам — «благочестивым» преувеличением или ложью. Например. Максимин Дайа побудил антиохийцев «упрашивать себя, как об особой милости от него, ни в коем случае не разрешать, чтобы христианин жил в их городе». Или император не объявил эдикта Галерия. Или контролер городских финансов, Феотекн, «свел в могилу бесчисленное число людей». На самом деле мучениками стали тогда лишь немногие христиане, Евсевий сам знает поименно лишь троих — и Якоб Буркхард знал, конечно, почему он назвал «отца церковной истории» не только «отвратительнейшим из всех панегиристов», но также «первым исключительно недобросовестным историографом древности».

Лактанц, конечно, ни на йоту не честнее. И по его именно словам император Максимин, который иногда (из нерасположения к Галерию) даже прекращал преследования христиан на территории своего господства (между июлем и ноябрем 309 г), был «гнусным чудовищем», его расточительность — «безмерна», его распутство таково, что «ни один предшественник не был равен» ему «Евнухи и сводники шныряли всюду Где бы ни обнаруживалось благородное лицо, отец и супруг должны были отступить». И если бы попал ему «Христос в руки он велел бы тайно утопить его в море». И этот тон стал определяющим для диффамации императора до наших дней, так что, оставляя в стороне одиночные попытки реабилитации (Штейном, А. Пиганьолом), даже современные историки почти единодушно предают проклятию «zelots du pagamsme».«Зелотов (буквально ревнителей) язычества» (фр)

В действительности Максимиан Дайа ни в коем случае не был неспособным правителем. Ему доставало интеллекта и для управления, и для литературы и искусства, которые он, несмотря на невысокое происхождение и образованность, поощрял. И его преследование христиан, — впрочем, достаточно «умеренное», — как заключает новейшее и основательнейшее исследование об этом правителе, «имело своей причиной требования местных инстанций, которые были обусловлены экономически и которые император из разумных оснований не мог игнорировать» (Кастриций). Так как практика христианства особенно угрожала хозяйственному благополучию городов, от которых монарх сильно зависел.

Определенные религиозные размышления не были чужды Максимину, как показывает сам рескрипт, которым он отвечает на городской запрос «Вы (язычники) может видеть страны обширных равнин, как они цветут, как их колосья колышутся, и луга, которые благотворный дождь украшает травами и цветами, воздух, который снова стал кротким и совсем тихим Все должны радоваться, что благодаря нашему смирению и почтению, нашим жертвам власть столь могущественного и сильного Марса смягчилась, и должны радоваться светлому миру, который вы в безопасности так вкушаете, и покою».

С миром, конечно, было что-то неладно. Об этом позаботились Константин и Лициний, однажды «пробужденные царем царей, Богом Всевышним и Спасителем, двое богоугодных мужей против двух безбожнейших тиранов». После устранения одного из последних, Максенция, Константин возобновил в феврале 313 г в Милане пакт с Лицинием и отдал ему, для укрепления союза, свою сестру Констанцию в жены Оба императора признали в конституции, так называемом Миланском эдикте, христианство как правовой субъект и провозгласили полную свободу религий в Римской империи при особом отношении к христианам. После нанесения поражения Максимину они должны были проявлять терпимость и на Востоке, каждый культ теперь считался так-таки законным как и другой Максимин, разрешивший строить храмы во всех городах и восстанавливать разрушенные, включивший ревностнейших языческих священников даже в личную охрану, ясно видел, что на него надвигается Суровой зимой 312–313 гг., во время отсутствия Лициния в Сирии, он вторгся в эту область, взял Византию и Гераклею и столкнулся 30 апреля 313 г на «Campus Serenus»На «открытом поле сражения» (лат) Здесь, пожалуй, игра слов, ибо другой, для географического названия перевод звучит и так «спокойная степь»близ Тсилара, с противником, который предпринял военный поход уже под христианскими девизами, для отца церкви Лактанца уже настоящая религиозная война, но и для Иоганна Геффкена «первая действительно религиозная война мира» Лициний, которому в ночь перед этим явился «Божий ангел», отрядил назавтра воинство к молитве, его мясники подняли «руки в небо», трижды вскричали к Богу — «и теперь, с сердцем, исполненным мужества, они снова надели шлемы и подняли щиты». Никакого чуда, что теперь «такая масса солдат скошена меньшим войском», «повержено чудовищное количество» Религия любви с воинственной окраской. Правда, сам Максимин, переодевшись рабом, смог спастись поспешным бегством в Никомедию, а оттуда с близкими через Таврские горы в Киликию. Однако еще в том же году он умер, в Тарсе, возможно, покончив с собой или от болезни, когда войска Лициния уже продвинулись к городу по воде и суше.

Евсевий при этом приводит две друг другу противоречащих истории, но вновь, растягивая наслаждение, живописует конец Максимина, «пожираемого невидимым, посланным Богом огнем» Лактанц даже утверждает, что Максимин, «четыре дня, охваченный безумием, хватал землю руками и глотал ее с алчностью. Когда же после долгих и страшных мучений он ударился головой о стену, глаза выскочили у него из орбит. Только теперь, когда он потерял зрение, он узрел Бога, восседающего с диаконами в белых одеждах для суда над ним признал он Христа, непрестанно молясь и умоляя пощадить его».

Однако теперь впервые во всей Римской империи победила «Благая весть»,Евангелиеи «оставшиеся враги богобоязненности», как пишет Евсевий, приверженцы Максимина Дайа, «были убиты все до единого после длинной цепи пыток», «прежде всего те», радуется епископ, «которые, чтобы втереться ему в доверие, в высокомерном ослеплении свирепствовали против нашей религии» Лициний действительно подтвердил, пишет Эдуард Швартц, «свою симпатию к церкви по сути тем, что устроил языческому окружению Максимина ужасную, приветствуемую триумфальными криками христиан кровавую баню. Кто еще был жив из жен и детей прежних императоров или цезарей, теперь умер Среди прочих был убит сын тоже убитого в 307 г. императора Севера Севериан; убит сын императора Галерия Кандидий, — умирая, отец некогда доверил его попечению Лициния, были убиты даже (и жесточайше) Приска и Валерия, жена и дочь Диоклетиана, вместе с детьми, несмотря на просьбы седовласого, давно добровольно отрекшегося от престола и в том же самом году умершего государя Были убиты жена Максимина Дайа и его дети, восьмилетний сын, семилетняя дочь, невеста Кандидия. А «также те, кто до того хвалился родством с тираном разделил при крайнем позоре ту же самую судьбу», короче, вся семья была устранена, «безбожники искоренены» (Евсевий). Да, «все безбожники», ликует и Лактанц, «получили на истинном и справедливом суде Бога заслуженную плату за свои деяния», низвергнутыми увидел их мир, так «что от них не осталось ни ствола, ни корня».

ВОЙНА ПРОТИВ ЛИЦИНИЯ

Два императора исчезли, «два богоугодных мужа», по Евсевию, еще остались «Памятуя об оказанных им Богом благодеяниях, прежде всего они очистили (!) мир от вражды к Богу» Всегда важнейшее дело на Земле. И действительно, в 316 г (хорошо, не в 314 г) Константин пошел войной против Лициния на Балканах ведь ему, как выразился он сам, «высшее божество своим небесным повелением доверило управление всеми земными вещами» 8-го октября близ Кивале на Саве произошла битва, в которой Константин, «сияющий образец христианства» (католик Штокмейер), уничтожил более 20 000 своих врагов. Затем под Филиппополем последовала самая страшная резня того времени, которая, однако, закончилась вничью. Все же Константин отнял у шурина почти все европейские провинции (сегодняшние Венгрию, Болгарию, Румынию, Далмацию, Македонию и Грецию), вновь достиг соглашения с ним, который теперь не был больше «богоугодным», а «злобным врагом» (Евсевий), десятилетие вооружался, одновременно бил в барабан во имя христианства (на Востоке, например, в Малой Азии, уже были регионы, где христиане составляли почти половину населения) и десятилетие спустя добился окончательного решения.

«Спаситель и благодетель» подготовил решающую битву религиозно — политическими акциями, в том числе в стране дьявола, где многие христиане стали на сторону Константина, ославили Лициния как «всеобщего врага цивилизованного мира», блокировали его союзом с армянами, которые уже были христианами (глава 6), и провел войну уже как крестовый поход, как «религиозную войну» (католик Францен), «certainly as a war of religion»«Несомненно как религиозную войну» (англ)(KTXP Эрхард) с военными священниками, лабарумом,Воинское знамя с инициалами Христа, введенное Константиноминициалами Христа, походным символом лейбгвардии, и вообще «полными высокого воодушевления» (Евсевий). На другой стороне (где Лициний возвращает к жизни язычество и борется с церковью, запрещая синоды, увольняя христиан из армии и государственной службы, препятствуя богослужению штрафами и разрушениями) страховали себя изречениями оракулов и жертвоприношениями, изображения богов маршировали теперь против крестного знамени, против «чужого бога» и его «постыдных знаков». В действительности речь шла о единовластии, монархии. Непривычно огромная воинская масса — даже границы оголены — двигалась летом 324 г. навстречу друг другу как утверждают 130 000 человек и 200 кораблей, равно как более 2000 транспортов на стороне Константина, 165 000 человек (в числе которых сильный готский контингент, предводительствуемый князем Аликой) и 350 кораблей на стороне Лициния, что предполагало сильное разграбление всей империи. 3 июля при Адрианополе была разбита армия Лициния, под Геллеспонтом его флот, а 18 сентября он проиграл и последний и тяжелейший раунд при Хризополисе (Скутари), как раз напротив Золотого Рога, уже на азиатском берегу Босфора.

Совершенно очевидно приговор неба. Ведь не только Константин снова молился, «свято и чисто», но и его войско, трижды подряд, как было настойчиво рекомендовано, и с громкими возгласами «Единый Бог, тебя мы признаем Царь Господь, в тебя мы верим! Помощник в беде, к тебе мы взываем! С твоей помощью мы надеемся на победу и разобьем врага божественной силой». 40 000 трупов покрыли вскоре после этого поле. Потом, под водительством семнадцатилетнего Криспа, протаранили вражеский флот, остатки которого ураган чудесным образом разбил о крутые берега Галлиполи, 130 кораблей и 5000 матросов пошли на дно. (Однако даже в 1959 г католический теолог Штокмейер комментирует константиновские побоища так «Следовать этому великому образцу стремился каждый христианский император, любой также может на него ссылаться, чтобы дать государям наглядный идеал». У Лициния после Хризополиса осталось едва ли 30 000 человек. По просьбе Констанции Константин клятвенно обещал ему жизнь, год спустя он велел удавить его в Фессалониках (Салониках), где тот, как говорили, подготавливал заговор с готами, а также его генералиссимуса Мартиниана. Вообще теперь во всех городах Востока были убиты многие знатные приверженцы Лициния, по суду и без него. После более чем десятилетия гражданской войны, исключительно наступательных войн Константина этот «победоносный полководец всех народов» велел титуловать себя «руководитель всего мира», а христианство окончательно победило в Римской империи.

Когда позиция Константина была неясной, Лициний казался защитником Христа, Евсевий, естественно, льстил Лицинию. Знаменитый епископ, который позднейшие издания своего труда переиначивал не только согласно «своим соответствующим познаниям», но и согласно своему «политическому расчету» (Фогт), осыпал в ту пору Лициния угодливыми похвалами. После того как оба императора заключили союз, Евсевий и Лактанц оценивали обоих также как избранников Бога, «оба отмечены умом и богобоязнью», это были «два богоугодных мужа», с помощью которых ныне Бог очистил «весь мир» «от всех безбожников и падших людей». Признавал также Евсевий за Лицинием и то, что он «постоянно» действовал в пользу христиан, — законами, почитанием епископов, денежными дарами. Поэтому появилась и его голова, как Константинова, на монетах с «nimbus», сиянием святости — символом их внутреннего божественного просветления. Но когда Лициний стал противником Константина, «отцы» скорректировали свои тексты и предали Лициния проклятью. Более того Евсевий вычеркивает в дальнейших изданиях своей церковной истории целые куски о нем. Только что еще «а paragon of virtue and piety,«Образец добродетели и благочестия» (англ)Лициний становится теперь «а monster of depravity and lust»«Чудовищем порочности и похоти» (англ) (Барнес), «бесстыдным», «безбожником», «ненавидящим Бога человеком», «беззаконнейшим человеком», «человеконенавистником». Он в силу «врожденной злобности поражен ужасной слепотой», «стал добычей без умия», «непомерности жестокости» Каждому, кто вновь поступит к нему на службу, Нисский собор угрожает отречением от церкви.

Насколько жестоким мог быть Лициний, показала уже кровавая расправа над императорскими семьями, по поводу чего отцы церкви, конечно же, ликовали (стр. 197 и след.). Говорили, что совершенно невинные философы стали его жертвой. Однако он вообще был врагом высшего образования, особенно правовых наук, «этой заразной чумы государства», как он сказал. С другой стороны, он пошел христианству навстречу (несмотря на его широкое распространение на Востоке не так далеко, как Константин. И уж совсем не думал он о том, чтобы наделить церковь государственными функциями. В дальнейшем он проявил себя лучше в области управления и хозяйственной политики. Он ограничил придворный штат, расходы, траты и жестко атаковал владельцев больших состояний Одновременно он пытался, будучи связанным происхождением с крестьянством, помочь этому сильно обобранному сословию.

Но всехристианнейший император и быстро богатевшая ecclesiaЦерковь (греч)действовали совсем по-другому, а их глашатаи к тому же различали человечество в добре и зле, — хорошо знакомая по Старому, Новому Завету, а также нехристианским частям света схема, которая соответствовала исторической теологии самого Константина. Это осталось, особенно по отношению к натравливаемым друг против друга коллективам, церковной практикой, никогда не прерывавшейся до сегодняшнего дня, когда мир, вновь расколотый на Восток и Запад, вновь слышит из уст своих вожаков многое такое, что не так уж отличается от давнишней стратегии оболванивания Дьяволом становился в свое время всякий, кто боролся с церковью и христианством, многие императоры предконстантиновской эры, потом и Максенций, Максимин Дайа, наконец Лициний, — в то время как на собственной стороне фигурирует «всемудрейший и богоугодный вождь», «всемилостивый император», который даже оказывал дьяволу «знаки искреннего благоволения», удостоил «высшего родства», приобщения «к коренной знати и императорской крови» (ср. стр. 185 и след.).

Однако мракобес отплатил за это злом «подлостью безбожной тирании», «безбожной и ужасной войной», «не взирая на клятвы, кровь и договоры» Естественно, напрасно, ведь сам Бог «был другом Константина и оплотом и защитником», так что он избежал «коварных ударов нечестивого», чтобы появиться на арене и поле боя истории, «как из глубокого мрака и темнейшей ночи яркий свет и освободитель одновременно», чтобы он, «благодетель» и «защитник добра», «превосходный государь», «спаситель», «добился как заслуженной платы за свое благочестие триумфа и победы над безбожными» и лишь «благодаря устранению некоторых (!) злодеев так быстро» (мог «спасти (!) большую часть человечества». Лициний лежал «пораженный на земле. Но Константин, могущественнейший победитель, отмеченный всегдашней добродетелью богобоязни, вместе со своим сыном Криспом, бо-юугодным императором, который во всем был подобен отцу, взял во владение принадлежавший ему Восток У людей был отнят всякий страх перед теми, кто их недавно притеснял. В блеске и великолепии встретили они торжественные дни. Все было наполнено светом.

РАСТУЩИЕ ЛЬГОТЫ КАТОЛИЧЕСКОГО КЛИРА

Рай теперь начался явно на Земле, во всяком случае для «придворного епископа» Константина и католической иерархии, которая по отношению к императору вела себя так же раболепно, как писал Евсевий — «в тоне псалмиста, когда он говорит о Боге» (Кюнер). Конечно, ликовали тогда и все другие — Амвросий, Хризостом, Иероним, Кирилл Александрийский Основания у них были достаточные. Не только потому, что христианство превратилось из угнетенной в признанную, затребованную религию, но и потому еще, что как раз католическая церковь и ее прелаты обретали все больше, все большие привилегии, становились могущественными и богатыми.

Доказательства милостей Константина не ограничивались именно таковыми после победы 312 г на Мильвиском мосту (стр. 191 и след.) и не только Риму, где Liber pontificalis, официальная папская Библия придавала «импозантный облик быстро расцветающему богатству римских церквей» (Каспар). Ибо эти церкви, — Латеранская базилика, Св. Петра, Св. Павла, — имеют теперь земельные владения не только в городском регионе, но также в южной Италии и Сицилии. Император завещал клиру имущество в Сирии, Египте, в Тарсе, Антиохии, Александрии и других городах, причем в дар на Востоке кроме денег приносили также драгоценные заморские товары, редкую бакалею, пряности, которые с прибылью доставлялись в Рим. Так формировался фундамент пресловутого «Patrimonium Patri,«Имущества Петра» (лат)с которым мы будем иметь дело еще часто.

Константин велел также «Богом данные книги размножить и распространить в роскошном издании». Но прежде всего он построил, и при том опять же «самые роскошные, даже за счет императорских сокровищ», монументальные базилики только в Риме. Он щедро украсил их золотом и серебром и принес им в дар, еще «более щедро, земельные владения — в Италии, Африке, на Крите, в Галлии, он ежегодно «отстегивал» одной единственной церкви более 14 000 солидиСолиди — золотая монета, равная 25 денариямбольше 200 фунтов золота. Позднее Константин подарил только римской церкви свыше тонны золота и почти десять тонн серебра. Крупнейший и в финансовом отношении лучше всего обеспеченный «Божий дом», базилика Константина, был обязан своим положением милитаристским потребностям и многозначительно сооружен на фундаменте казармы, бывшего убежища equitas singulares imperatoris конной гвардии. Эту «базилику Константина» начал строить уже не кто иной как Максенций (стр. 182).

Константин, — в это время слово «церковь» (на греческом и на латинском) в равной мере относилось и к церковной общине и к церковной постройке, но последнюю часто именовали также «храмом» (templum), redes и проч., -Константин основал потом церкви в Остии, Альбе, Неаполе, а также в Малой Азии и в Палестине, и они должны были быть, пишет он Евсевию, «достойны нашей любви к великолепию», благодарности за победу. Многие из них были построены после разрушения существовавших языческих храмов и финансировались, по требованию, гражданскими и военными властями. «Он дал указание наместникам восточных провинций одаривать обильно, в избытке», — сообщает Евсевий. Он радует епископа Макария из Иерусалима, «что не только появилась базилика прекраснее, чем все, которые где-нибудь имеются, но и прежняя стала такой, что эта постройка превосходит во всех отношениях самые прекрасные сооружения в любом городе». После низвержения Лициния он легально распоряжается — утроить для захваченных областей «молитвенные дома выше а Божьи церкви шире и длиннее, не экономить на дарах и деньгах, а самим оплачивать строительство из имперской казны». Он приказывает обращать внимание на то, чтобы «проявляли всяческую заботливость», чтобы существующие церкви реставрировали, делали больше или строили новые «Что необходимо для этого, ты должен сам, а через твое посредство и остальной епископат потребовать от главнокомандующего или провинциального наместника».

Но все эти церкви, — в Риме базилика Петра и многие другие, в Иерусалиме церковь Гроба Господня, та, которая освящена в присутствии Константина и по помпе должна была превзойти все церкви мира, в Вифлееме церковь Рождества, в Константинополе церкви, посвященные апостолам и миру (Ирине), «Большая церковь» в Антиохии, церкви в Тире, Никомедии, — все эти церкви, сооруженные «с богатой и действительно императорской пышностью», украшенные «очень многими, неописуемо прекрасными дарами из золота, серебра, драгоценных камней», требовали гигантских сумм. И тем больше, когда владыка требовал возводить их «лишь из богатых и благородных материалов», «в расточительной щедрости не обращая внимания на стоимость». И тем более, когда другие члены его дома вступали буквально в соревнование с ним в строительстве церквей, — особенно его мать Елена. Придворный историк Евсевий не устает превозносить почти неисчерпаемый рог изобилия императорских даров. «Однако посмотрим, как церкви вновь поднялись с земли на неизмеримую высоту и стали намного прекраснее, чем разрушенные», «как если бы безумие многобожия уже было устранено». Разумеется, при том в течение всего IV-го столетия еще не было ни христианского художественного стиля, ни также стилевых форм, предпочитаемых только христианами.

Но к чему вообще чудовищные, сильно изнуряющие народ затраты на монументальные церковные постройки? Расходы, которые на исходе Античности превзошел, пожалуй, император Юстиниан? Здесь имеется лишь один подходящий ответ Константин этим показывал, «где он искал опору своей империи» (Деррье).

Но зто было не все.

Евсевий сам непрерывно сообщает о «богатых дарах», иногда даже «для поддержки бедных, чтобы таким образом способствовать быстрейшему принятию святого учения» — опять же выгода клиру. «Но Божьей церкви он особенно щедро преподносил бесчисленные дары». И прежде всего он удостаивал «наибольшим отличием тех мужей, которые посвятили свою жизнь божественной мудрости». Во время некоторых синодов и освящений церквей он удостаивал их «блестящими зваными обедами и пьянками» или «подарками каждому в соответствии с его рангом». «Епископы принимали императорские послания и почести и денежные отчисления», что в данном случае относится и к Лицинию.

Но особенно почитал Константин клир «высочайшей чести и отличия и оказывал мужам как лицам, посвятившим себя словом и делом своему Богу, знаки благожелательного умонастроения» Снова и снова читаем, что «он сделал их почитаемыми и достойными зависти во всех глазах», «прибавил им своими приказами и законами еще больше уважения», «открыл с императорским благородством, все сокровищницы и раздавал свои дары щедро жертвующей, великодушной рукой». Немало епископов уже могли подражать в своих служебных резиденциях примеру и церемониалу императорского двора. Они притязают на особые титулы, на фимиам, их приветствуют коленопреклоненно, сидящие на троне, который есть слепок божественного трона.

Другим они проповедуют смирение.

Но Константин «сверх того подарил еще много знаков расположения», благодаря чему влияние и экономическая мощь священников быстро росла. Он раздавал им зерно, отменил законы, которые ущемляли холостых и бездетных. Он приравнял епископов в ранге высшим чиновникам, но они не должны были приветствовать императора коленопреклоненно, как другие. Наконец, он освободил их от принесения присяги и дачи свидетельских показаний. Он разрешил также использование государственной почты, которую они уже при его сыне Констанции II так эксплуатировали, что она во многих провинциях почти погибла. (К государственной почте принадлежали «cursus clabularis», воловьи упряжки, которые были в распоряжении епископов, и «cursus velox», более быстрая служба уведомления). Уже в 313 г Константин освободил клир от всех персональных munera, служебных обязанностей перед городом и государством, а в более позднем законе — от обложений за промысел. Обоснование «Нет сомнений, что прибыль, которую они получают от своего ремесла, пойдет в пользу бедных». Скоро епископы имели столь большие привилегии, не в последнюю очередь благодаря освобождению от налогов, что император уже в 320 г запретил прием в священники богатых, так как они таким образом пытались избежать налогового бремени. В 321 г церковь получила повсеместно также право получения наследства. Языческие храмы имели возможность наследования лишь по случаю и подчинялись особому праву. Церкви же оно теперь приносило так много, что государство едва ли два поколения спустя издало закон «против эксплуатации благочестивой доверчивости, особенно женщин, клиром» (Каспар). Тем не менее, уже в следующем столетии ее состояние выросло в огромной мере, так как все больше христиан ради «спасения» своей души оставляли церкви легат или все имущество, обычай, принявший в средние века эпидемический характер церковь владела третью Европы.

Естественно, это было в принципе не ново. Языческие священники тоже (конечно, из соображений выгоды) прятались за государство, боролись с ним, сотрудничали с ним, добивались свободы от налогов, освобождения от служебных обязанностей, — и все это обосновывали своей необходимостью для государства, для властителей. Когда Диодор Сикул посетил в 59 г до РX Египет, священники, которых он нашел более интеллигентными, чем другие люди, владели третью страны и не платили «никаких налогов любого рода» Спустя столетие префект Египта разрешил (однако, видимо, редкое исключение) освобождение священников бога крокодилов из Арсиноя от работы в сельском хозяйстве. И вновь почти столетие после этого, когда римское административное учреждение посетили «многие священники и многие наследственные пророки» с просьбой об освобождении от работы в сельском хозяйстве, эти посетители ссылались на «священные законы» и уже принятые префектом Египта решения. Некоторые священники обосновывали свои петиции временем, в котором они нуждаются для воспитания своих сыновей священниками — необходимо «для полноводности святейшего Нила и для продолжения вечного господства государя и императора».

К всеобщим привилегиям клира добавлялись еще и частные пожелания, которые выдвигались дополнительно. Так, католический епископ из Оксиргинха хлопотал перед государственным чиновником этого города об освобождении от управления поместьем и опеки над многими детьми (Тот же самый чиновник получил письменное прошение от местного «священника храма Зевса, Геры и приверженным им великим богам, слуги божественных статуй и их победоносного распространения»).

Даже простым христианам Константин предоставил льготы. Так, он одарил после массового обращения городским правом граждан Майумы, гавани Газы в Палестине, что сделало их до времени императора Юлиана независимыми от Газы. Понятно, если в 325 г фригийский город домогался особых налоговых привилегий только потому, что все его жители, до последнего мужчины, были христианами.

На прелатов же Константин полагался настолько, что уступил им даже государственную власть. Теперь не только свидетельское показание епископа было гораздо ценнее показания «уважаемого» (honoratiores) и было неоспоримо, но и епископский суд стал компетентным также во всех гражданских делах названный «audentia episcopalis».«Епископское слушание» (лат)Каждый отныне при решении правовых споров мог идти в епископский суд, чей приговор, так определил Константин, считался «священным и достойным уважения». В любом случае епископ мог вынести приговор вопреки выраженной воле стороны в процессе, при этом в придачу не существовало никакой аппеляции, напротив, государство выполняло епископские решения своими средствами принуждения, — не между прочим вопреки учению Иисуса, который отвергал всякие процессы и клятвы, он объясняет «Человек, кто поставил меня над вами судьей и посредником при наследовании?» Кроме судебных прав Константин позволил епископам (вероятно, по просьбе епископа Гозия из Кордобы, который как важнейший христианский советник находился при дворе в течение 312–326 гг) отпускать рабов на свободу, так называемое manumissio in ecclesia.Освобождение церковью (лат)Священники могли им, пребывающим на смертном ложе, даровать свободу «Так рано церковь выросла в государство в государстве» (Корнеманн).

Благодеяния императора христианскому клиру были столь значительны, что многие городские советники проникли в их ряды, и в 326 г Константин запретил «попытки защиты именем и должностью духовенства», а три года спустя снова вынужден был приказать «Число духовенства не должно бездумно и безмерно увеличиваться, напротив, если духовное лицо умрет, должно избираться новое, которое не находится ни в каких родственных отношениях с семьями декурионов (семьями городских советников)».

А неограниченное право принимать распоряжения последней воли, завещания принесли, как упоминалось, церкви так много, что оно у нее было вновь отобрано в 370 г, в то время как, жалуется Иероним (394 г) «жрецы, актеры, возницы и проститутки могли получать унаследованное».

КОНСТАНТИН КАК СПАСИТЕЛЬ, ОСВОБОДИТЕЛЬ И ПРЕДСТАВИТЕЛЬ БОГА

Никто и уж никакой законченный homo politicus вроде Константина не дает даром всю эту власть и великолепие, все эти почести, звания, деньги, права. Не дает он их (как одураченный народ свои радости и горести) ради «Божьей награды». При этом едва ли очень важно, насколько император, который больше, чем все его предшественники, выделял культ Солнца, осознал себя наконец христианином среди современных историков активно спорят вокруг проблемы, был ли он в эпоху, когда, по мнению исследования, отсутствовал тип вольнодумца, верующим и насколько. Когда он правил Галлией, где христианство численно не играло никакой роли, не играло оно этой роли и для него. Это изменилось, когда он завоевал Италию и Северную Африку, где христиан жило существенно больше. И положение изменилось еще раз с завоеванием там и сям уже почти христианского Востока. Решающим является то, что Константин, человек «рубежа», «революционер», считался и считается христианином, даже великолепным примером христианского владыки. Решающими являются прежде всего последствия этой политики, проводившейся под именем христианства и при его всецелой помощи,последствия, которые — через Меровингов, Каролингов, Оттонов, «Священную Римскую империю» — сказываются до сих пор. Так как своими войнами Константин основал христианский Запад. Да, Рудольф Хернеггер едва ли знает другую личность, «сила излучения которой не прерываясь дошла сквозь семнадцать столетий», и справедливо подчеркивает «кон стантиновская» — это стало прямо-таки «сигнатурой семнадцати столетий церковной истории».

Константин, с ранних лет много ездивший, был хорошо информирован, в том числе в религиозно — политических проблемах, особенно о жестких, почти по-военному дисциплинированных, охвативших всю империю кадрами catholica, — сплоченнейшей организации позднеантичного мира. И в этой церкви он, пожалуй, увидел нечто вроде модели своей собственной империи Обращение императора было не только религиозное, вероятно, оно гораздо больше политически мотивировано, не в последнюю очередь «военным вопросом» (Чедвик) — возможно, в первую.

Предшественники Константина христианства боялись, частично боролись с ним. Он запряг его для себя полнотой благодеяний и привилегий и мог сам называть себя «епископом для внешних интересов» (episkopos ton ectos (церкви, — «c'est-a-dire, — подшучивает Грегуар, — le gendarme de 1'Eglise».Так сказать жандарм церкви» (фр)Фактически он взял церковь на службу и подчинил ее своей воле. «Уже очень скоро он правил епископатом, как своими служащими, и требовал безусловного повиновения государственным предписаниям, даже если они вторгались в чисто внутрицерковные дела» (католик Францен). Церковь хотя и стала могущественной, но потеряла всякую свободу. Государство поставило себя над нею. Тем не менее епископы смотрели снизу вверх на императора благодарно, — на своего покровителя, друга, защитника, и повиновались ему. Он был их господин, он созывал совещания и он решал, сколь ни путанной кажется его собственная христология (как, конечно всякая), даже вопросы веры, формулы которой он и его преемники навязывали. Он и они сделали церковь государственной церковью,в которой слово императора, — если не высшая заповедь, то, однако, определяющая инстанция, и даже не только в делах внешней организации, но и в вопросах учения» (Аланд). И если Константин мог при плохих небесных знаках или ударах молнии даже по закону приказать гадание на внутренностях животных и ознакомиться с его итогами, то собственную семью, однако, он сделал христианской, и сам наконец принял крещение, всегда называл себя Богом избранным спасителем, «оплотом спасения», «слугой Бога». Он объяснял, что все, кем он является и чем располагает, обязано «великому Богу», он велел чествовать себя как «представителя Бога» (vicarius Christi) и похоронить как «тринадцатого апостола».

Хотя Константина, как еще Диоклетиана с соправителями, не нужно было больше называть DivusБожественным (лат)(и прежние великие римские государи именовались так, — в отличие от dei Олимпа), но следовало придвигать поближе к Богу, аттестовать его как «подобного Богу», прославлять в превосходной степени почитания. Его персона осталась sacer и sanctus,Священной и неприкосновенной (лат)язычники как и христиане должны были почитать его как sacra maiestas,Священный авторитет (лат)должны были приветствовать коленопреклоненно, за исключением, правда, епископов. Что бы ни соприкасалось с ним, считалось обретшим святость (Такие понятия, как sanctus или sanctita,Святой или святость (лат)в язычестве давно привычные, были с имперских времен также частью императорского титула.).

Центр новой столицы Константина, названной его именем, образовывал он сам и его дворец, крайне пышный, построенный в традициях восточного великолепия, — на территории вчетверо большей, чем старая Византия — («lubento Deo») (по приказу Бога) и сооруженный с помощью 40 000 готских рабочих. В результате, впрочем, Рим, подражанием которому был «новый Рим», окончательно оттеснен на второе место, греческий Восток стал все отчетливее ведущим, а противоречия между восточной и западной церковью — резче При этом Константин превзошел давно обожествленную императорскую власть тем, что свой дворец, образец прежней базилики, «дома царя», он не называл больше ночлегом (castra), но — храмом (domus divina)Букв дом прорицательницы (лат)отражение небесного тронного зала. Равно как он же, задолго до папства, выступал как представитель Бога и называл себя не только «соепископом», a nostrum numen, «нашим божеством». И прилагательное «sacratissimus»Священнейший (лат)указывало на Константина, также как на христианских императоров следующих столетий, даже на епископов. В соответствии с этим «sacrum cubiculum»,«Священные покои» (лат)частное жилье владыки, как все, что относилось к его персоне, приобрело в христианское время «возвышенное значение» (Острогорски). Тронный зал в форме базилики тоже был сооружен как святилище и был создан церемониал, почти приблизившийся к божественному почитанию, чей религиозный характер при христианском дворе в Византии со времен Константина скорее даже возрос.

В эпоху, которая знала даже обожествление частных лиц, императоры с давних пор считались (почти) божественными, dominus et deus,Господин и Бог (лат)и им оказывали божественные почести. Это началось задолго до Нерона, который носил титулы цезаря, Divus, Soter — император, Бог, Спаситель, или до Августа — мессии, спасителя, сына Бога, или до Цезаря и Октавиана, спасителей мира — культ владыки, который глубоко воздействовал на Новый Завет и разработку христианской Библии, обожествление Иисуса. Хотя церковь запретила принесение жертв Господу, но вообще переняла весь императорский культ, включая обожание с паданием на колени, а также украшение венками изображений императора (laureata), навстречу которым народ, как и в языческие времена, спешил со свечками и благовониями.

Конечно, теперь это благоговение относилось больше не к императору, а к Богу, которому они, почитая императора, это благоговение выражали, теологический трюк, который, «правда, вербально сильно подчеркивал момент подобострастия, обычно даже апологетически преувеличивал, но практически все оставлял по-старому, в Византии — до XV столетия. Таким образом, христианские монархи тоже продолжают эллинский дворцовый церемониал и культ императора Их тоже почитали как божества, к ним обращались как к божеству, и сами себя они называли так, что даже если император, начиная с Константина, теоретически как раз больше не Бог, то его представитель Бог действует с помощью них и говорит их устами, инспирирует их Император, и это решающее, действует как раз по поручению Бога, поэтому не подлежит никакой критике, не обязан никому давать отчет Его воля — закон, государство — «настоящее государство принуждения» (Грант), творение восточной автократии, доминат, абсолютная императорская власть Сенаторы лишены власти, исключены из правительства, законодательства, старые провинциальные парламенты почти исчезли. В сущности, нет никаких подданных — уже нет никаких человеческих прав Право всегда имеет лишь император, государство, чью власть уже старая церковь единодушно возвела к Богу. Так в сознании византийских христиан вся империя становится corpus politicum mysticum,Таинственная политическая организация (лат)Константин тоже после своей смерти возвышается до divus. На монетах чеканки его христианских сыновей он возносится к небу, как и его отец Лампы и свечи горят перед его статуями Молитвы находят там вместо исцеления от болезни. И перед его изображением на ипподроме, с золотой Тихе,Тихе — греческая богиня счастья, случайности и судьбыкаждый правитель должен вместе с народом вставать и преклоняться.

По достижении единовластия Константин жил — со все возрастающей помпезностью в своей новой резиденции, где строительные работы начались непосредственно после победы над Лицинием (324 г). Он позаимствовал элементы персидских и индийских дворцовых церемоний. В золотом панцире и украшенный благородными камнями выступал он перед войском, в унизанном драгоценностями парадном костюме перед сенатом. Только его одежды должны быть из пурпурного шелка, только его скульптурные изображения из египетского мрамора могли быть установлены, только он должен стоять в определенном порфирном круге своего зала приемов. Он выдумал также новые блестящие титулы для своих сановников, короче, придворная жизнь становилась все пышнее.

Одновременно Константин основал в этом полном пышности дворце христианскую общину и собирал ее для изуения Библии и совместных молитв. Потому как и сам оудто бы молился Богу, перед битвой имел обыкновение посещать молитвенную палатку и даже сочинял богослов-(кие речи по фундаментальным вопросам веры.

Современные епископы и «отцы» теперь уверяют в его харизматическом особом положении, сравнивают его с Авраамом и Моисеем, превозносят как «благочестивого», «богоугодного вождя», «Богом назначенного всеобщего епископа» (komos episcopos), «единственного из всех римских императоров, который был другом Бога», «любимца Бога», без возражений именуют его «спасителем», «освободителем», называют его «излучающим свет примером богобоязненной жизни для всех людей», делают его идеальным типом христианского правителя. Это обожествление или же формула Бог — Христос — император (и предпочтение монархии перед другими формами правления) будет влиять на мир вплоть до нового времени. И не «гражданская» история, — церковная история дала Константину титул «Великий», и даже «с полным правом» (католик Эрхард). И еще в XX веке доказывают его «однозначно христианскую позицию в вере», «миссионерскую ревностность» (католик Баус), «постепенно углубляющееся прорастание в христианство и растущую радость по отношению к религии» (католик Бильмейер), славят его как «сияющий образец христианского мира», «princeps christianus»Христианский государь (лат)(католик Штокмейер), как «христианина сердцем, не только внешним поведением» (протестант Аланд). Да, на Востоке, где его как «равноапостольского», даже как «13-го апостола», причислили вместе с его матерью к святым, его портреты еще и сегодня висят в греческих церквях, где его праздник все еще проходит 21 мая помпезно и экзальтированно.

Однако Константин, названный прямо-таки «наиболее религиозным из всех императоров» (религиониссимус Август), смог «стать идеальной фигурой не только одного императора, но христианского господства вообще» (Леве). http://knigosite.org/library/read/92331

Картина дня

наверх