Свежие комментарии

  • Махамбет Толеугазин
    ... на лицо,  двойные  стандарты ...   советские евреи самые махровые, таки ...  самые еврейстые в мире ...Дмитрий Пострелов...
  • Давид Смолянский
    Правильно понимаете. Только поход на Запад  произошёл через 10 лет после смерти Чингисхана (в 1227 г). под руководств...Монгольский меч н...
  • Алексей Сафронов
    Интересные и даже грандиозные события, которые как я понимаю происходили незадолго до эпохального похода моголов под ...Монгольский меч н...

КАРЛХАЙНЦ ДЕШНЕР. КРИМИНАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ХРИСТИАНСТВА. ГЛАВА 10. (НАЧАЛО). УЧИТЕЛЬ ЦЕРКВИ АВГУСТИН (354–430 гг.) (17)

КАРЛХАЙНЦ ДЕШНЕР.  КРИМИНАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ХРИСТИАНСТВА. ГЛАВА 10. (НАЧАЛО). УЧИТЕЛЬ ЦЕРКВИ АВГУСТИН (354–430 гг.) (17)ГЛАВА 10

УЧИТЕЛЬ ЦЕРКВИ АВГУСТИН (354–430 гг.)

«Августин — величайший философ древних времен и гениальнейший, влиятельнейший теолог церкви исполненный пламенной любви к Богу и самоотреченной любви к ближнему, омытый кротким сиянием доброты и притягательнейшей любезностью»

Мартин Грабманн

«Как гениальный мыслитель, острый диалектик, одаренный психолог, редкого религиозного накала, одновременно любезный человек, Августин уже при жизни был великим путеводителем латинской церкви Его значение для позднейших времен едва ли может быть переоценено»

Е. Хендрикс

«Бог сам делает это для нас через нас, когда мы просим, угрожаем, наставляем, когда вас касаются утраты или страдания, когда законы мировой власти касаются вас»

Августин

«Но что зависит оттого, какого рода смертью заканчивается эта жизнь?» «Это точно, я это знаю, — еще никто нигде не умирал, кто когда-нибудь не должен умереть». «Что все же имеют против войны? То, что люди, которые однажды должны умереть, там погибают?»

Августин

«Для меня движущая сила — любовь»

Августин

«Скрытая мстительность, мелкая зависть стали господами.Все жалкое, страждущее, охваченное дурными чувствами, весь душевный мир гетторазом поднялось наверх. Почитайте какого-нибудь христианского агитатора, святого Августина, например, чтобы понять, почуять, какие грязные личности вылезли наверх.

Вы обманулись бы, предположив недостаток ума у вождей христианского движения, — они умны, умны до святости, эти господа отцы церкви. Им недостает нечто другого Природа пренебрегла ими — она забыла уделить им приданое честных, приличных, чистоплотныхинстинктов. Между нами, это не мужчины»

Фридрих Ницше («Антихрист», 59)

Августин, духовный вождь западной церкви, родился 13 ноября 354 г в Тагасте (сегодня Сук-Ахрас, Алжир), в семье мелких буржуа. Его мать Моника, воспитанная строго по-христиански, воспитала и сына в христианском духе, но он оставался некрещенным. Его отец — патриций, язычник, которому Моника «служила как господину», стал «лишь к концу своей земной жизни верующим» (Августин) и обойден сыном почти во всех трудах, даже смерть его он упоминает лишь мимоходом. У Августина был, по крайней мере, один брат и, возможно, две сестры. (Одна сестра, овдовев, окончила свою жизнь настоятельницей женского монастыря). Ребенком — симпатичная черта — Августин учился неохотно. Его обучение началось поздно, закончилось рано и было поначалу омрачено принуждением, побоями, напрасными мольбами протеста и насмешками взрослых по этому поводу, — в том числе жестоко понукавших его родителей.

В семнадцать лет юношу отправили в Карфаген, который был вновь построен при Августе. Богатый согражданин, Романиан, поддерживал отца Августина, умершего тогда, и обеспечил сыну обучение. Правда, занимался тот учебой неосновательно. «Если и было кое-что, — сознается он в своем «Исповедании», — что доставляло мне наслаждение, так это любить и быть любимым». Таким образом, его манил «дикий хаос любовных приключений», он шатался «по улицам Вавилона», валялся «в его дерьме, как в изысканных пряностях и мазях», в то время как Библия его не привлекала ни по содержанию, ни по форме, казалась ему слишком примитивной. И хотя он посещал церковь, но тоже лишь для того, чтобы найти подружку. А если он возносил молитвы, то среди прочих и такую. «Дай мне целомудрие, но только не сейчас.». Он даже боялся, что Бог его немедленно услышит и «исцелит от болезни похоти, которую я хотел скорее усмирить, нежели искоренить». В восемнадцать лет он стал отцом. Конкубина, бывшая с ним в союзе почти полтора десятилетия, родила ему в 372 г. сына Адеодата (Богом данного), который умер в 389 г.

Уже рано одержимый честолюбием, Августин жаждал богатства, славы оратора и привлекательной жены. Он стал учителем риторики в Тагасте и Карфагене (374 г), в Риме (383 г), языческий городской префект которого Симмах ему покровительствовал, и в Милане (384 г). Здесь он надеялся с помощью влиятельных друзей приобрести пост провинциального губернатора, «в церкви я разочаровался целиком и полностью». Но тут пришла болезнь груди и изменила его жизнь. «Профессиональный оратор» (громадно было мое пресыщение жизнью и громаден также страх перед смертью») сделал из своих «низких» желаний — «высокие», из своей нужды — добродетель и все поставил только на любовь к Богу. «Презирай все, но его почитай». Однако он не боялся разъяснения, что в любви к Богу лучше всего может быть удовлетворена и любовьк себе. (Вряд ли его доверие к Богу могло быть сильным он никогда не осмелился из-за страха перед морем проплыть в Карфаген вдоль скалистого берега).

Как бы там ни было, 25 апреля 387 г Августин вместе с сыном и другом Алипием был крещен в Милане Амвросием, которого поначалу не считал никаким «учителем правды», в 391 г, несмотря на отчаянное сопротивление, стал священником в Гиппон Реши, существовавшем уже 1000 лет портовом городе, второй по величине морской гавани Африки. А в 395-м старый, плохо говорящий по-латыни греческий местный епископ Валерий сделал его своим со-епископом (Koadjutor), как признается Августин, — противоправно, а именно — вопреки предписаниям Никейского собора, восьмой канон которого запрещает второго епископа в одном городе. Произошел и еще один скандал при посвящении в епископы, в котором Мегалий из Каламы, примас Нумидии, поначалу отказал «тайному манихейцу», главным образом, потому, что он даже высокопоставленной замужней женщине посылал заговорные любовные средства. (Очевидно, имеется в виду супруга епископа Паулина из Нолы, наряду с Пруденцием крупнейшего христианского поэта Античности, который после этого явно прекратил контакты с Августином).

Хотя святой почти на протяжении всей жизни прихварывал, он достиг 76 лет Биограф Августина фон дер Меер описывает его смерть 28 августа 430 г, точно следуя своему предшественнику Поссидию из Каламы, ученику и другу Августина «Десять дней он лежал один, с глазами, непрерывно направленными на пергаментные свитки с псалмами покаяния, которые он велел укрепить на стене, и повторял слова под постоянный плач. Так он умер». Но почему он плакал перед лицом рая? Так как «Кто стремится к тому, как говорит апостол, чтобы раствориться, дабы быть с Христом, — пишет Августин, естественно, в здоровые дни, — живет терпеливо и умирает радостно». Но Августин умер не радостно. И жил он не терпеливо.

«ГЕНИЙ ВО ВСЕХ ОБЛАСТЯХ ХРИСТИАНСКОГО УЧЕНИЯ» И БОРЬБА «ДО ПОСЛЕДНЕГО МГНОВЕНИЯ»

Епископ Гиппона, будущий патрон теологов, печатников, пивоваров (и помощник при глазных заболеваниях) был высокоодарен, многосторонне, но не основательно. «В учености его превосходили многие» (Юлихер). Он был чрезвычайно честолюбив и терзаем внутренними противоречиями. Его образование осталось незавершенным, даже по сравнению с поверхностным и упавшим образованием его времени. Всю жизнь ему недоставало методической учебы. И что касалось не только технической, но и мыслительной точности, «он всегда оставался дилетантом» (Дж Гвиттон). При этом он распылялся. Многие трактаты он обсуждал рядом со стенографами 93 Opera, или 232 «книги», называет он в 427 г в «Retractationes» (его работы, так сказать, критически рассмотренные в хронологическом порядке), к чему добавляется продукция последних лет жизни, а также тысячи его писем и проповедей, которыми он «почти всегда» сам был недоволен. Многое выдает в этом едва ли больше, чем «среднего провинциального жителя поздней империи» (Браун).

Интеллектуальные достижения Августина были с тех пор скорее переоценены, прежде всего католической стороной. «Гиганты духа, подобные ему, даруются миру лишь единожды в тысячу лет» (Герлих). Возможно, католическому миру. Но то, что они называют духом, — то, что им нужно. Но то, что нужно им, наносит ущерб миру. Как раз существование Августина свидетельствует об этом грубо наглядно. Тем не менее, Паланк прославляет в нем «гения во всех областях христианского учения». А Даниель-Ропс утверждает решительно «Если слово гений имеет один смысл, то здесь все на месте. Из всех дарований, которые возможно установить аналитически, он не обделен ни одним, он обладал всеми сразу, даже теми, о которых обычно полагают, что они противоречат друг другу». Кого такой вздор потрясает, тот считается злонамеренным, коварным, — «низким душой» (Марру). Однако сам учитель церкви Иероним называл коллегу, — разумеется, из зависти, — «маленьким выскочкой». А в XX столетии в гениальности как мыслителю ему напрочь отказывает и католик Шмаус, это слишком очевидно.

Мышление Августина? Оно полностью подчинено мыслям о Боге, частично эйфорически наркотизировано, отчасти терроризировано страхом Господним. Его философия в основе лишь теология. Она, онтологически, беспочвенная гипотеза. И — избыток мучительных недочетов. Часто не что иное, как фикция, понятийная стукотня. «Высший, лучший, могущественнейший, всемогущий, милосердный и справедливый, проницательнейший и вездесущнейший, прекраснейший и сильнейший, ты неизменный и неуловимый, ты непреложный». Как говорит Августин? «Освободи меня, Господь, от многоречения». Часто он проповедовал пять дней подряд, в некоторые дни — дважды.

Он охотно слушал себя. Он охотно читал себя. И охотно впадал в буквоедство другого рода, в многостраничный холостой бег. «Святой дух томится в нас, так как он способствует нашему томлению. И это немаловажно, что сей дух учит нас томлению, так как он напоминает нам, что мы суть паломники, и он учит нас жаждать Отечества, и именно зто желание — то, в котором мы томимся. Кому в этом мире хорошо, или, скорее, кто верит, будто ему хорошо тот обладает голосом ворона, ибо голос ворона каркающий, а не томящийся. Но кто знает, что он пребывает в печали этой смертной жизни и паломничает вдали от Господа кто знает это, — томится. И сколь долго он из-за этого томится, он томится хорошо, Дух научил его томиться, у голубя он научился томиться». Всемогущий, Должны мы тут томиться? Каркать? Или гомерически хохотать над гигантом духа, который даруется лишь единожды каждые тысячу лет, который, правда, до сих пор глубоко влияет на теологию, до сих пор ее «источник молодости» (Грабманн), но чья писанина изобилует подобным томлением.

Она кишит смехотворностями, подобными, к примеру, утверждению, что Бог создал «отвратительные виды зверей», чтобы человек, укушенный ими, упражнялся в добродетели терпения, чтобы «то бепрестанное счастье, потерянное столь постыдным образом, мужественно, через боль вернуть обратно». Однако и «познание необходимого благотворно для упражнения смирения». — Теолог никогда не смущается. Поэтому он и не знает никакого стыда.

Августин, которому Паланк поет хвалу «Одним взмахом крыльев он уходит от поверхностных возражений», сам часто верх поверхностности. И обманывает «профессиональный оратор» однажды (и теперь!) риторическими трюками. Он противоречит себе особенно часто в возникшем под сильным влиянием Арнобия между 413 и 426 гг. «De civitate die»,«О граде Божием» (лат)его, по собственному признанию, «magnam opus», в котором он оперирует даже фальшивками и собственные же фундаментальные понятия «Римская империя» и «государство дьявола» или «церковь» и «государство Бога» то отождествляет, то резко разделяет. Или в одном месте обращение Израиля происходит в апостольское время, в другом — лишь в пост-языческое, в третьем он утверждает вечную отверженность евреев. Как новый христианин он верит, что больше не существует чуда и «больше не встанет ни один мертвый», как старый христианин он верит в противоположное. Уже в 412 г у него была мысль «все, что мне по праву не нравится в моих книгах, собрать и показать». И таким образом, он начинает — ибо кругом все «было перевернуто» — за три года до своей смерти целую книгу с «уточнениями», «Retractaciones», конечно, не в состоянии все «уточнить».

Зачастую, однако, как только Августин что-то «уточнял», он, даже заголовки столь многих сочинений начинавший «Против», непрестанно что-то оспаривал.

В идущем к концу IV столетии он набрасывается на манихейцев Фортуната, Адиманта, Фауста, Секундина, равно как — в ряде дальнейших книг — на манихейство вообще, которое он стойко, на протяжении почти десятилетия, с 373 по 382 гг., сам официально представлял, пусть даже только как «слушатель» (auditor), не как «избранный (electus) «Что бы они ни говорили (сколь ни невероятным это могло быть), я считал это правдой, не потому, что знал это, а потому что желал, чтобы это было правдой». Могло ли с Августином, христианином, по отношению к христианам втайне быть иначе? И хотя около 400 г он взял манихейство под сомнение, сам он его никогда не смог преодолеть до конца, он остался зависимым от него «в существенных мыслительных импульсах» (Альфред Адам), даже включил его «в христианское учение» (Виндельбанд). В трех книгах «Против академиков»(386 г) он выступил против скептицизма. С 400 г он ополчился на донатизм, с 412 г — на пелагианство, с 426 г на семипелагианство. Но наряду с этими главными целями он атакует в большей или меньшей мере и язычников, евреев, ариан, астрологов, присциллианистов, аполлианаристов — «все еретики ненавидят Тебя, — не без основания возносит хвалу ему бывший противник, учитель церкви Иероним, — подобно тому как они и меня преследуют с той же ненавистью».

Больше чем наполовину труды Августина — памфлеты или же носят полемический характер. И в то же время как в качестве епископа он за 30 лет посетил Мавританию, малоцивилизованную провинцию, один — единственный раз, в невероятно богатый Карфаген путешествовал тридцать три раза, где он, вероятно, в компенсацию своей скромной монастырской диеты, любил роскошную «рабочую трапезу» (например, жаркое из павлина), навещал богатых людей и проводил вместе со своими братьями по службе целые месяцы в изнурительной деятельности. Епископы все-таки теперь были часто при дворе или сами придворными, — друг Августина епископ Алипий до самой смерти святого подвизался в Риме Итак, ничего кроме борьбы — «с дикой энергией., до последнего вздоха» (Даниель — Ропс), «до последнего мгновения. размахивал духовным мечом» (Хюммелер), оставившим, конечно, кровавый след прежде всего с помощью «мирской руки», двора в Равенне, провинциальных губернаторов, генералов, с которыми епископ тесно контактировал. И против всего, с чем боролся, он (иконографически охотно изображаемый с книгой и пылающим сердцем, символом мудрости, любви) требовал — силы. Особенно с возрастом он, в чьей жизни и учении любовь якобы «занимала особое место» («Лексикон теологии и церкви»),становился все холоднее, жестче, безжалостнее, грандиозным примером христианского преследователя. Ибо: «Зол мир, да, он зол, злые люди творят злой мир» (Августин).

Питер Браун, один из новейших биографов старттеолога,Так в оригиналепишет «Августин был сыном неистового отца и неуступчивой матери. То, что он считает за объективную истину, на том он мог настаивать с примечательной ограниченностью. Так, он, к примеру, тиранил одаренного и выдающегося Иеронима неповторимо лишенным юмора и такта образом».

Пусть будет открытой проблемой, не была ли резкая агрессия, каковая дала о себе знать уже в споре с донатистами, следствием не только его всегда долго продолжавшейся аскезы. Раньше он имел достойные внимания витальные потребности, «разбрызгал силу, — самопризнание, — в блуде и распутстве» и позднее «зуд похоти» обременял его еще весьма настойчиво. Он долго жил в конкубинате, затем взял в невесты дитя (которому недоставало двух лет до легальной возможности брака девочке было двенадцать лет) и одновременно новую метрессу. Но для клирика сексуальное наслаждение «отвратительно», «бесовское», «болезнь», «безумие», «порча», «мерзкий гной», et cetera, короче, — «сексуальное — нечто, остающееся нечистым» (Томас). Постоянно же он превозносит целомудренность, притом, заверяет августинец Цумкеллер, «тем больше, чем дальше он уклонялся от нее в свои юношеские годы». Борьба же против «еретиков», язычников, евреев, напротив, будет для него добрым делом, неукротимой духовной потребностью. И даже не сказывается, обостряясь, чувство вины перед многолетней спутницей жизни, которую он принудил к разлуке с ним и ее ребенком?

ПОХОД АВГУСТИНА ПРОТИВ ДОНАТИСТОВ

На донатистов, раньше африканцем никогда не упоминавшихся, он обратил внимание лишь как священник. Но потом он год за годом нападал на них, яростнее, чем на всех других «еретиков» высказывал им в лицо все большее презрение и изгнал их из Гиппона, своего епископского города. Ибо донатисты свершили «преступление схизмы», они были не что иное как «сорная трава», животные. «Эти лягушки, сидят в своем болоте и квакают «Единственно мы христиане». Однако «С открытыми глазами спускаются в ад».

Что бы стоил Августин как донатист? Альтернатива, которая ему уже потому не явилась, что схизма, которой при его посвящении в епископы исполнилось 85 лет, сравнительно маленькая, локальный африканский случай, была (даже если и не так сильно, как он утверждает) раздроблена на «многие крошки». Напротив, католицизм втягивал народ, за ним был император, массы, даже, — так бахвалится Августин, — «единство всего мира». Часто и без колебаний Прославленный настаивает на таком аргументе от большинства, неспособный к пониманию мысли, позднее сформулированной Шиллером «Что такое большинство? Большинство — вздор, разум всегда был присущ немногим». И если он сам действительно заблуждался, — так думает «гигант духа», какие «даруются миру лишь единожды в тысячу лет», — он все-таки заблуждался с большинством. (Естественно, он знает новые доказательства «veritas catholica», он еще настойчивее подчеркивает чудо его церкви, Евангелие, но верит Евангелию лишь «из-за авторитета католической церкви» — ее же авторитет обоснован Евангелием).

Мы уже неоднократно встречались с донатистами, главной областью распространения которых были Мавритания и Нумидия При Константине и его сыновьях дело дошло до тяжких столкновений с ними, к заключению в тюрьмы, наказаниям поркой, ссылкам, к ликвидации самих донатистских прелатов, например, епископа Доната из Багаи, решительного борца сопротивления, или епископа Маркула, — оба стали мучениками, место их казни скоро привлекло поток паломников. Затем императорский декрет об унии от 15 августа 347 г привел к (формально просуществовавшему четырнадцать лет) объединению донатистов и католиков, при их главе Грате из Карфагена дело вновь дошло до изгнания и бегства противника, а также к смерти донатиста Максимилиана, разорвавшего экземпляр декрета о союзе при его опубликовании. Однако по возвращении при Юлиане сосланных последовали акции возмездия. Теперь наступила пора изгнаний, дурного обращения, в отдельных случаях и убийств католиков и, благодаря вернувшемуся из ссылки епископу Пармению, — расцвету донатистской церкви.

Ибо хотя ее преследовали и после восстания фирма, перекрещение и богослужение ей были запрещены, многие вожди сосланы, — в том числе епископ Клавдиан, выступавший во главе римской донатистской общины (основанная однажды африканцем Виктором из Гарбы, ее первым епископом, она просто вынуждена собираться за городом), — да, хотя (правда, весьма вяло использовавшийся) императорский декрет 377 г обновил все ранее изданные антидонатистские законы, донатизм значительно опережал африканских католиков. Он стал сильнейшей конфессией, прежде всего благодаря своему, около 30 лет трудившемуся примасу Пармению, — своеобразному, высоких духовных качеств, а также литературно одаренному человеку, который не был африканцем, а происходил, возможно, из Испании или Галлии. Даже на католической стороне о нем и времени его службы пишут, «что в своих решениях он был надежен, своим убеждениям оставался верен, интригам и жестокостям был чужд». «Повседневные контакты между членами обеих конфессий нормализовались, иногда донатисты в прямо-таки миролюбивой форме агитировали католиков к переходу в свою общину» (Баус).

Преобладание донатизма (согласно Иерониму, в одном поколении — религия «почти всей Африки») рушится отчасти по внутрицерковной причине (раскол «раскольников»), отчасти из-за внешней проигранной войны.

Преемник Пармения Примиан — авторитарный, упрямый, лишенный умной рассудительности, — восстановил против себя своего собственного диакона, будущего умеренного епископа Максимилиана (потомка умершего около 355 г Доната Великого) и был примерно в 393 г смещен 55 — ю епископами. Но Примиан не смирился с этим. После того как он подверг Максимилиана всевозможным преследованиям, интригами, а также силой, он сплотил вокруг себя на соборе в Багаи 24 апреля 394 г 310 епископов и отлучил своих противников. Кафедральный собор Максимилиана был сожжен до тла, его дом ограблен Примианом, а старый епископ Сальвий из Мембрессы (так болтает, по крайней мере, Августин) вынужден был танцевать на собственном алтарном столе с мертвой собакой на шее.

Более богато последствиями сокрушительное поражение на поле битвы.

Берберский князь Гильдо, брат узурпатора Фирма, римский генерал, comes Africae с 386 г, наконец также magister utruisque militaeНачальник обеих военных служб (лат)для Африки, попытался стать независимым от Равенны и был объявлен врагом государства, hostis publicus.Врагом народа (лат)Опираясь на широкие круги неимущих, на рабов, колонов, циркумцеллионов (сезонных рабочих), настроенный революционно, он, вероятно, стремился к новому переделу собственности, причем он хотел занять место императора и сделать себя крупнейшим землевладельцем Северной Африки. Ведя подпольную работу в Константинополе, Гильдо уже зимой 394–395 гг. неоднократно препятствовал поставкам Риму из Африки, что отяготило продовольственное снабжение столицы. Летом 397 г он заключил соглашение с евнухом Евтропом, влиятельнейшим министром на Востоке, который через миссию в Рим домогался Африки для своего императора Аркадия (383–408 гг.) старшего сына Феодосия I Гильдо объявил о своем присоединении к Восточной империи, конфисковал как императорское, так и частное имущество и связался с донатистской церковью, подчеркнуто выступавшей как община бедных и праведников, которая была больше склонна к сепаратизму и уже во время мятежа Фирма в 372 г сражалась против римских властей Епископ Оптат из Фамугади (сегодня Тимгад), влиятельнейший донатистский прелат Нумидии, был правой рукой Гильда и, говорят, почитал его как Бога Оптат, чей город с начала V-го века причислялся, вместе с Багаями, к «священным городам» донатистов, проводил разновидность коммунистической политики. Он разделил землю, как поступающую в качестве наследства собственность, и терроризировал на стороне Гильда в течение десятилетия крупных землевладельцев Южной Нумидии заодно с католиками.

Император предписал для церковных грабителей смертную казнь. А имперский полководец Стилихо, объявленный.

Евтропом в Константинополе врагом империи (что привело к конфискации его владений в Восточном Риме), послал против Гильдо его собственного брата Масцезеля, фанатичного, рассорившегося с Гильдо из-за семейной междоусобицы ортодокса. Выйдя из Пизы, он взял на острове Капрария на борт еще и монахов, чтобы их присутствием гарантировать погоду. День и ночь, — утверждает Оросий, католический священник, — Масцезель молился с этими монахами и пел псалмы. И весной 398 г Масцезелю, уже перед врагом, явился ночью св. Амвросий и указал палкой на землю hic, hic, hic.Здесь, здесь, здесь (лат).

Масцезель смекнул, прокричал вражеским солдатам «кроткие слова мира», проткнул одному их знаменосцу руку, ну и разбил внезапно при Аммедаре (Хайдра) войско брата, по утверждению, в 70 000 человек, отряды которого частично перебежали во время битвы, не в последнюю очередь, пожалуй, из-за того, что их офицеры симпатизировали католическим землевладельцам. Гильдо и часть его чиновников еще в то же лето погибли от рук палача или покончили с собой. Их имущество и состояние — особенно большое у Гильдо — было изъято в государственную казну, конфискованное церковное имущество возвращено, антикатолические указы отменены. Епископ Оптат из фамугади, проклинаемый Августином наиболее ожесточенно, названный familiarissimus amicusСамый близкий друг (лат).Гильда, а также Gildonis satelles, «совсем обыкновенный бандит» (ван дер Меер), околел, почитаемый донатистским народом как мученик, в темнице, в то время как его соепископы (обычное поведение высшего клира в таких случаях) поспешно от него дистанцировались. Августин же безмерно чествовал истребление, а мавр Масцезель, которому они были обязаны, вскоре умер по приказу Стилихо, якобы, из-за зависти «Африканские христиане — лучшие» Августин.

Фиаско Гильда хотя и подвигнуло католиков к решительной атаке на донатистов, теперь больше не коснулось никого из высших чиновников. Однако, так как в Африке донатисты редко становились католиками, а католики донатистами — часто, то последние до девяностых годов имели большинство. Над ними царствовали тогда еще 400 епископов Гиппон Региус и весь приход Августина были преимущественно донатистскими — очевидно, «единственная причина, почему поначалу святой хотел победить аргументами, почему он предпочитал еще силе дипломатию и дискуссию. Годами он домогался расположения противников. Едва ли остался даже один из их руководителей, кого он, «профессиональный оратор», не пытался уговорить. Однако «сыновья мучеников» не хотели идти вместе с католиками, «отродьем предателей» (епископ Приман), с церковью, которая «жирела на плоти и крови святых» (епископ Оптат), которая всякий раз стояла на стороне государства, состоятельных. Напротив, донатизм был больше народной церковью, а донатист убеждает быть членом братства, которое «находится в непрерывной войне с дьяволом, его возможный жребий в этом мире — будь преследуем, как были преследуемы все праведники со времен Авеля» («Предметный лексикон Античности и христианства»).

На всем пути страдания донатисты сотрудничали с религиозно-революционным, притесняемым землевладельцами крестьянским движением, поощрявшимся уже Донатом из Багаи, а потом Гильдо, циркумцеллионов — кочующих уборщиков урожая и одновременно левым краем этой церкви. Согласно их противнику Августину, характеризовавшему их псалмом «Быстры их ноги к кровопролитию», они веровали, грабили, поджигали базилики, бросали католикам в глаз известь и уксус, требовали назад долговые квитанции и вымогали свое освобождение. Ведомые часто духовными лицами, даже епископами, «капитанами святых», эти «agonistici» или «militas Christi» (фанатики мученичества, паломники по страсти, террористы) обрушивали дубины, названные «израильтянами», под боевой клич «хвала Богу» (laus deo) — «труба кровавой расправы» (Августин) — на католических клириков и аграриев. Без сомнения, они — при всей «беспорядочности», приписываемой им, — распознали здесь связь. Все-таки католики были «сильно зависимы от поддержки римской империи и крупных землевладельцев, которые представляли им финансовые привилегии и материальную защиту». («Предметный лексикон Античности и христианства»).И эксплуатируемые нередко убивали самих себя, чтобы таким образом сразу попасть в рай. Они прыгали, принужденные, как говорили донатисты, преследованием, со скал, возможно, с утесов у Айн Млила, или в бушующий поток, — для Августина лишь «часть их привычного поведения».

Долг мученичества, типичный для донатистской церкви, сформулировал около 225 г Тертуллиан. А Киприан, св. епископ, восхищенный лично Тертуллианом и поддержанный всем африканским епископатом, доказывал, вопреки римскому епископу Стефану, что ни один священник не должен служить у алтаря в состоянии греха, стал, так сказать, главным свидетелем схизматиков. И мученическая смерть Киприана 14 сентября 258 г особо засвидетельствовала его — Августином ожесточенно оспариваемое — учение, его, равно как и Тертуллианово понятие церкви и таинства и, можно предполагать, усилила донатистскую эйфорию мученичества. Во всяком случае, сформировала центр их богослужения культа мучеников Раскопки в Центральном Алжире, когда-то цитадели донатизма, обнаружили множество часовен, посвященных почитанию мучеников и явно принадлежавших схизматикам. Многие содержали излюбленное библейское изречение или девиз схимников «Dao laudes».

Понятно, что склонность циркумцеллионов к мученичеству, говоря словами католического епископа Оптата из Милева, была ни чем иным как «cupiditas falsi martyrii».«Страстное желание к ложному мученичеству» (лат)

Циркумцеллионы казались их противникам ниспровергателями. Они добывали то, что им было насущно необходимо для жизни, причем во главе их часто стояли клирики, подобно пресловутому епископу Донату из Багаи. Итак, они вымогали, воровали, мародерствовали, убивали. Они варили свою пищу на досках от разрушенных алтарей, рабов делали господами, господ рабами. Они привязывали их к мельничным колесам и распространяли такой ужас, что верующие сами уничтожали свои долговые квитанции и были рады уйти живыми. Правда, об этом левом крыле донатистов, в свою очередь, видимо, распадавшемся на различные «крылья» (Romanelli), нас информируют (исходя из немногих юридических источников) почти исключительно его противники католические писатели и клирики, например, Оптат из Милева, который описывает их в конце IV-го столетия в «миролюбивом тоне» (Крафт), но, тем не менее, свидетельствует об их «умопомешательстве», обзывает их «безумными», сравнивает их епископов с «разбойниками» (latrones) и издевается, что они могли к тому же еще считаться «святыми и невинными» (sancti et innocentas). Возглавляемая такими тварями дружина объявлялась духовно неполноценной, «insana multitudo»«Безумная чернь» (лат)и способной к любым преступлениям. Однако не в последнюю очередь и Августин, постоянно заново подстегивавший «furor», атаки на «turbae (agmina multitudes) circumcellionum»,«Движение (точно так же безумное) циркумцеллионов» (лат)рассматривая их точно так же — как не более чем разбойников, психопатов, болванов, тоже утверждал, что «клирики всегда были их предводителями». Его мнения, меж тем, определяли «ненависть» и «превышения чувства меры» (Бюттнер), в то время как борьба циркумцеллионов, при всех отталкивающих и даже криминальных чертах, «была объективно справедливой» (Дизнер).

Донатисты не оставались невинными в своем соперничестве Дело доходило до жестокого сопротивления, целой серии самоубийств, но и до кровавых актов мести. В союзе с циркумцеллионами они мародерствовали и устраивали резню, ночные налеты, поджигали дома, церкви католиков, бросали их «священные» книги в огонь и разбивали или расплавляли их чаши, чтобы обогатить если не себя, то свою церковь. Если донатистские вожди (подобно, например, епископу из Синити Максимиану) переходили в другое вероисповедание, — угрожали их приверженцам. По крайней мере, Августин рассказывает, что герольд донатистов обратился к жителям Синити, где продолжал служить Максимиан «Кто останется с церковной общиной Максимиана, у того подожгут дом». Далее возмущенный отец церкви сообщает лишь о «самых свежих деяниях» «Священник Марк из Касфалии, никем не принуждаемый, стал католиком. Поэтому прихожане преследовали его, даже чуть не убили Реститут из Викторианы перешел в католическую церковь без принуждения с какой-либо стороны. Поэтому он был вытащен из дома, избит, его затолкали в воду, обрядили в издевательские одежды Марциан из Урги по доброй воле избрал католическое единство, поэтому ваши клирики, так как сам он бежал, забили до смерти, забросали камнями его заместителя диакона, за что их дома были по заслугам сожжены».

Око за око, зуб за зуб.

Нумидийские верховные пастыри Урбан из Формы и Феликс из Идикры считались особенно свирепыми. Один донатистский епископ похвалялся, что собственноручно превратил в пепел четыре церкви. Над священнослужителями издевались, прелатов противной стороны также ослепляли и увечили Св. Поссидия из Калама избили до потери сознания. «Некоторым, — говорит Августин, — они выкололи глаза, одному епископу отрезали руки и язык» Многие, — утверждает он, были даже убиты, хотя донатисты остерегались убивать епископов, — хотя бы просто из страха наказания. Епископу Максимиану из Багаи, грабителю одной из донатистских церквей, в последний момент смерть мученика оказалась недоступной. Правда его отколотили, угостили ножом, а алтарь, под которым он искал защиты, разломали, еще и побив его ножкой алтаря. Однако в конце концов его, уже принятого за мертвого, окровавленного, швырнули с башни, а так как в чуде было отказано, — в навозную кучу, — вот чем завершилось мученичество.

Донатисты, напротив, как часто подчеркивается, в том числе Августином, вовсе не могли стать подвижниками, «так как они не жили жизнью христиан». Но собственные мученики, — разве они святому были не совсем желанны? Разве они не служили фанатиэации масс? Умножению славы католицизма? Разве только поэтому «герои» противника казались ему столь неприятными? Почти заклиная, он пишет имперскому гонителю донатистов, комиссару Mapцеллиану. «Если Вы не хотите прислушаться к просьбе друга, то прислушайтесь, по крайней мере, к совету епископа. Вы лишаете страдания слуг Бога у католической церкви, должного служить слабому для духовного поучения, не для блеска, приговаривая врагов и мучителей к равному наказанию».

Истинную подоплеку донатистской проблемы, которая привела не только к религиозной войне около 340, 347, с 361 по 363 гг., но и к крупным восстаниям 372 и 397–398 гг. Августин широко не осознавал и не хотел осознавать. Он полагал, что можно объяснить богословской дискуссией то, что было меньше конфессиональной, чем социальной проблемой, резким общественным противоречием внутри североафриканского христианства, пропастью между богатым верхним слоем и неимущими, — ни в коем случае только «циркумцеллионскими бандами», но и ненавидящими господствующих свободными массами и рабами. Если главенствующая церковная каста состояла главным образом из католических греков и римлян, то донатисты (хотя и распространенные по всей Северной Африке) рекрутировались прежде всего из карфагенских, более того — берберо-пунических сельских жителей. Однако земельные владения Нумидии и Маретании Ситифенсис, важнейшей области оливкового производства на Средиземном море, принадлежали главным образом государству, а также частным крупным землевладельцам. Крестьяне, угнетенные имперскими чиновниками, пребывали в долговой кабале, что вело к росту сезонных рабочих, бродящих кругом, активнейших пропагандистов донатизма. А большая социальная дистанция между обоими христианскими группами, враждебность берберов и пунийцев к римлянам намного более способствовали расколу церкви, чем незначительные религиозные расхождения.

Августин не мог или не хотел этого видеть. Он со всей решительностью представлял интересы имущего и господствующего класса. И для него донатисты всегда были неправы, они только оскорбляли и лгали. Он утверждает, что они жаждали лжи, их ложью «заполнена вся Африка», «что партия Доната всегда опирается на ложь». И хотя лишь распространенность донатизма заставляла святого поначалу проявлять сдержанность, практиковать «военные действия с поцелуями», как характеризует католическую тактику донатистский епископ Петилиан из Цирты, по каковой причине Августина можно хвалить и сегодня если он мог «при случае даже отклониться от принципа неприменения силы, то в другие моменты он дает нам доказательства того, как сознательно ориентируется в поведении по отношению к еретикам на послание Евангелия». (Томас, который, разумеется, приводит лишь одно-единственное доказательство).

Ну, наказания против «еретиков» никогда не применялись без различия. Если «еретики» были многочисленны, широко распространены, то к ним охотно относились доброжелательно, дабы не провоцировать их к открытому сопротивлению Ergo это была лишь вынужденная терпимость, пощада, так сказать, против воли, уступчивость, как говорит Августин о донатистах, по отношению к «чистому сорняку» «Итак, мы терпим их примерно так в этом мире, который Господь называет своим полем и на котором католическая церковь распространена у всех народов, как терпят сорняк среди пшеницы до времени жатвы, очистки на току».

Но если «ересь» имеет лишь немногих защитников, то против нее выступают жестко. Так, епископ Аборы в проконсулярии, где католики образовали большинство, признал «Тот, кто у нас проявит себя как донатист, будет побит камнями». Даже с одной и той же сектой, смотря по обстоятельствам, обращались по-разному, для чего не нужно было слишком много ума, а еще меньше стыда.

Столь же многозначительно проходила дифференциация при возвращении «еретических» или схизматических священников. Если они покаялись, публично отреклись, то, само собой, отменяли отлучение их от церкви, но не отстранение от должности. Если же, конечно, речь шла о большой группе, — то священнослужителей прощали, оставляли им место или, по меньшей мере, чин, чтобы благорасположением к пастырю (вновь) обрести и паству.

Схизматиков Африки при недостатке священников, которых синоды непрерывно подвергали обвинениям, без их клира вовсе было невозможно опекать. Поэтому когда папа Анастасий предупредил в 401 г о «силках и коварстве» донатистов, то африканский синод, правда, поблагодарил осенью «брата и соепископа Анастасия из Рима» за данные «с отеческой и братской любящей заботой» советы. Однако сказал, что с учетом всех обстоятельств лучше действовать «мягко и миролюбиво» (leniter et расifiсе) и — как то было раньше — предоставлять отдельным епископам право принимать или не принимать обращенных донатистских клириков в их чине.

Августин тоже первоначально ни в коем случае не был за принуждение. Он торжественно оспаривает всякое намерение вновь, как во «времена Макария», возвращаться к употреблению силы, можно предполагать, что это следствие изучения новозаветных и староцерковных посланий. Таким образом, он выступает в настоящий момент за убеждение, христианскую миссию, обращение иноверующих, исключая любое из средств светского принуждения, в 393 г, когда он был еще «соепископ», он резко отверг в одном из посланий донатистам всякое давление в религиозной сфере, он отказывался читать церковное писание, «пока присутствуют военные, чтобы никто из Вас не думал, что я хотел бы дела ради поднять больше шума, чем совместимо с мирными намерениями. Напротив, чтение должно состояться только после отхода солдат, дабы все мои слушатели знали это не было моим намерением, чтобы люди где-то кем-то были понуждены против своей воли войти в церковную общину. С нашей стороны будет покончено с ужасом светской силы, пусть же будет покончено с ужасом странствующих толп на Вашей стороне. Мы хотим бороться чисто по-деловому».

Нет, «с властями» Августин не хотел, как он восклицал в одной из проповедей, «иметь ничего общего». Он, очень часто имевший контакты с африканскими губернаторами и высокой военщиной, с Марселлином, Бонифацием, Апрингием, Дарием, возможно, даже испытывал и естественную антипатию к политике. Лишь злые, часто проповедовал он в свое время, выступают против злых силой. Он, напротив, всегда приглашал своих противников к персональному разговору, деловой дискуссии. Конечно, когда он хорошо изучил низость «еретиков» и увидел, как можно их благодаря некоторому нажиму (о чем правительство, начиная с 405 г, заботилось по нарастающей) принудить к лучшему, — он стал придерживаться иных взглядов. Теперь, когда он узнал о бесперспективности своего дара убеждения, по крайней мере у епископов другой стороны, он опасно заострил свое перо и свой язык тоже. Теперь он считал рациональным обращать «еретиков» — к их собственному благу — даже против их воли «многим желанно, когда их принуждают».

Конечно, претерпи принуждение католик, это было бы «несправедливо», а такой католик стал бы «мучеником». Но если это касается инаковерующего, — «по отношению к нему не свершается несправедливости» Донатисты ведь поднялись «силой против согласия Христа» и, таким образом, они страдают «не за него», но лишь ради своих «злодеяний». «Как же велико ваше ослепление, что вы вопреки вашей дурной жизни, вопреки тому, что свершаете разбойничьи поступки и будете по праву наказаны, однако же притязаете на славу мученичества».

Толерантный епископ, не хотевший иметь ничего общего с властями, весьма скоро целиком спрятался за них, подстрекал их, видел своих противников «наказанными по праву». Ведь даже закон императора Константина против них, — «очень строгий закон», добавляет Августин, — существовал «по праву». Нет, «не всякое преследование было несправедливым». А так как донатисты не были побеждены ни его религиозными поучениями, ни его тактикой — сталкивать различные их партии друг с другом и даже их клир с мирянами, — то теперь он часто настойчиво вспоминал о знаменитом Послании римлянам о Богом установленной власти. Не без оснований, подчеркивал автор трактата «О терпении»,власть носила меч, и кто ей противостоит, — противостоит Богу Правда, на другой стороне Петилиан, епископ Цирты, один из главных противников Августина, обзывавший католиков «развратными душами», «грязнее даже любого дерьма», говорил, что Христос никого не преследовал. Ибо «любовь» не преследует, не возбуждает государство против инакодумающих, не грабит и не убивает Августин, конечно, умел различать любовь in puncto «Любите заблуждающихся людей, но боритесь со смертельной ненавистью их заблуждения». Или «Но не раздумывая мы должны ненавидеть в злых злобу и избирать себе существо для любви». Или «Молитесь за своих противников, чьи воззрения вы отвергаете и, побивая, опровергаете».

«Если императоры приказывают нечто благое, то приказывает через них не кто иной как Христос», — убежден теперь св. епископ. И если «император придерживается истинной веры, то издают предписания в пользу истины и против лжеучений, и всяк, кто проявляет к ним неуважение, сам навлекает на себя проклятие. Он навлекает кару у людей». Это пишет тот самый человек, который лишь немного абзацев до того уверяет «Мы, между тем, не возлагаем надежды на какую-либо человеческую силу”.И в том же самом послании вновь угрожает донатистам. «Итак, если вы самоуправной дерзости ради столь насильственно принуждаете людей или обратиться к заблуждению или закоснеть в нем, тогда насколько же больше мы должны сопротивляться посредством всей законной власти, которая согласно возвещению Христа подчинена Господу, дабы достойные сожаления души освободились от вашего деспотизма, исцелились от незапамятного ослепления и привыкли к свету очевиднейшей истины».

Вера донатистов, однако, столь сходная с его, даже в сущности идентичная, — не что иное как заблуждение и насилие. Католики, напротив, действуют из чистого сострадания, из любви. И если донатистов постигает кара, то не от их врагов, а от самого Бога «Мы любим вас, — объявляет великий Любящий, — и желаем вам того, чего себе желаем. Если вы питаете к нам огромную ненависть из — за того, что мы не можем спокойно смотреть, как вы заблуждаетесь и гибнете, то это говорит Бог. Сам Бог обращается к вам через нас, когда мы просим, угрожаем, наставляем, когда мы причиняем вам убытки и страдания, когда касаются вас законы мирской верховной власти. Поймите, что с вами произошло. Бог не хочет, чтобы вы погибли в кощунственном расколе, оторванные от вашей матери, католической церкви».

Да, поймите — И мы тоже не забываем, — так утверждает «Справочник церковной истины», точнее, католик Баус, — «что здесь слышен голос человека, которого так гонит и подстегивает религиозная ответственность вернуть в ecclesia впавших в заблуждение братьев, что по отношению к ней все остальные соображения отступают на задний план». Как типично, однако. Нужно снять обвинения с Августина, его мысли, его поступки сделать понятными. Все же таким образом уж на протяжении двух тысячелетий извиняли, восхваляли, объясняли исторические преступления. Так, так, — во имя религии, во имя Бога — во все времена оправдывали их, всегда из-за религиозной «ответственности» все гуманные соображения отставляли «ни задний план», гнали через все христианские Средние века, все Новое время, еще в Первую мировую войну, во Вторую, когда, вероятно, Ганс Лилье, позднее земельный епископ и заместитель председателя Совета Евангелической церкви Германии написал в послании с выразительным заголовком «Война как духовная повинность».«Не только на поясных бляхах, но и в сердце и совести должно быть запечатлено «С Богом». Эту жертву можно узаконить только именем Бога».

Конечно, только во имя Бога постоянно разрешались и свершались определенные преступления, как раз величайшие, что будут доказывать следующие тома этой криминальной истории.

Длинным рядом лукавых сентенций и не без соответствующих извлечений из Ветхого, Нового Завета великий Любящий требует теперь принудительных мер против всех слишком «Целительных» (corrigendi atqua sanandi). Принуждение, учит ныне Августин, должно быть иногда неизбежным, ибо, даже если лучшие воспитываются любовью, то большинство, однако, понуждается страхом. Дело в том, что раны друга лучше поцелуев врага. Лучше было бы любить в строгости, чем быть обманутым в кротости. Да, кто суровей наказывает, тот показывает большую любовь. Ведь принуждали и родители детей, учителя учеников к послушанию и прилежанию «Кто жалеет палку — ненавидит своего сына», — цитирует он Библию. «Плохой слуга словом не улучшается». И разве Сара не преследовала Агарь? А что сделал Илия с Валаамовыми священниками? Еще несколько лет назад Августин оправдывал жестокость Ветхого Завета перед манихейцами, согласно которым эта книга идет от князя тьмы. Но сам пользовался Новым Заветом. В таком случае не открылся ли некий сатана и в Павле? «Ты думаешь, — объясняет Августин «Благую Весть» епископу Винсенцию, — что никто не должен быть понужденным к справедливости, когда ты читаешь, как обращается хозяин дома к своим слугам «Кого найдете, заставьте его прийти 1». Что он эффектнее переводит «принудьте их» (cogite intrare). Сопротивление свидетельствовало лишь о безрассудстве Разве в бреду не защищаются от своих врачей и больные лихорадкой? «Терпение» (toleratio) Августин называет теперь «бесплодным и ничтожным» (infructosa et vana) и восхищается обращению многих «святым принуждением» (terrore perculsi). Это было не что иное как программа Фирмина Матерна, «программа всеобщего военного просвещения» (Хоейзель), — мог ли ее читать Августин или нет.

Проблема честности заботила его еще едва ли. Если раньше он побаивался вынужденного перевода с «ficti Christiani», то теперь он предоставил эту заботу Богу. Император был, согласно Августину, уполномочен издавать законы по вопросам церкви, если это происходило в ее интересах. Принуждение ради добра казалось ему просто хорошим. Он пытался лишь облагодетельствовать своих противников, хотел того, чего они хотели в принципе сами «Под внешним давлением, — так проповедует богатый трюками «профессиональный оратор», — осуществляется внутренняя воля», причем он сообразил ссылаться на.

«Деяния святых апостолов» (9, 4), Евангелие от Иоанна (6, 44) и, наконец, с 416–417 гг., на Евангелие от Луки (14, 23), на Евангелие Любви. Ибо он при выступлении против своих врагов действовал тоже «при случае, пожалуй, немного нервозно» (Томас), однако то, что выглядело как преследование, было в действительности лишь любовью, речь шла для него «всегда лишь о любви и еще раз о любви» (Марру).

Бесчисленные его изречения свидетельствуют об этом. «Любовь — драгоценное слово, еще более драгоценное поведение ни о чем лучшем мы даже не можем молвить». «Дай укорениться любви в твоем сердце, из этого может произойти только добро». «Эта драгоценная жемчужина, любовь, без нее тебе ничто не пригодится, сколько бы ты ни имел» «Любовь — сила, и цветок, и плод, любовь — великолепие и красота, напиток и пища, любовь — «естественно, и «возвращение домой» донатистов «Церковь прижимает их к сердцу и окружает их материнской нежностью, чтобы их исцелить» — принудительной работой, поркой, конфискацией имущества, лишением права наследования. Однако опять же только «преимущество мира, единства и любви» хотел бы Августин «навязать» донатистам, «поэтому я вами представлен как враг Вы заявляете, что хотели бы убить меня, хотя я говорю вам лишь правду и, насколько это от меня зависит, не хочу позволить, чтобы вы погибли Бог отомстил бы нам в вас и убил бы в вас заблуждение».

Бог отомстил бы нам в вас! Ни в малейшей мере епископ не считал себя подстрекателем. Не отказывался ведь он порой, если это казалось кстати, от доносов, конечно, он тоже требовал наказать строптивых по всей строгости закона, не давая им «ни милости, ни пощады» Более того, он поощрял даже пытки. Да, известнейший святой старой церкви, может быть, церкви вообще, «любезный человек» (Хендрикс), отец «безграничной доброты» (Грабманн) «и великодушия» (Кеттинг), который по отношению к донатистам «всегда хотел бы воздействовать милосердием» (Эспенбергер), не высказывает в их адрес «ни одного оскорбительного слова» (Баус), пытается «виновных» защитить «даже от суровых наказаний римского права» (Хюммелер), короче, муж, постоянно делающий себя глашатаем «mansuetudo catholica», церковной кротости, — он разрешает уже пытки. Так скверно это не было никогда. «Вспомни все возможные пытки, — утешает Августин — Сравни их с адом и станет легче все, что ты придумаешь. Пытки и пытаемые здесь преходящи, там — вечны Любого наказания мы должны бояться, как мы боимся Бога. То, от чего здесь страдает человек, — лечение (emendatio)», если он станет лучше».

Так как католики могли мучить, как хотели, — это ничего не значило по сравнению с адом, с теми ужасами, которые Бог Любви свершает на протяжении вечности. Это было «легко», «преходяще», пока еще даже не первоощу-щение ада, — «лечением» было — Теолог никогда не испытывает затруднений. Поэтому он и не знает никакого стыда.

Когда приверженцы Августина имели преимущество, католические землевладельцы отнюдь не утруждали себя посылать к циркумцеллионам епископов для «поучения». Напротив, они расправлялись с ними без церемоний, на месте, «как со всеми уличными разбойниками» (Августин). Он даже сам понукал генерала Бонифация, не только «visibeles barbaros»,«Явный варвар» (лат)но и, так сказать, личного врага, обрушиться на донатистов и циркумцеллионов «всеми средствами» (Диснер). И в то время как святой «со стремлением к истине Павлаи со страстным желанием любви Иоанна»(Лезаар) призывал к вмешательству государства, он почти на том же дыхании разъяснял но если их должны казнить, то католики не хотели бы помогать, они скорее дадут убить себя своим врагам, нежели выдать их на казнь.

В христианской империи того времени было все кроме либеральности, персональной свободы. Напротив, рабство свирепствовало, сыновья были прикованы к сословию своих отцов, тайные полицейские вездесущи — «и ежедневно можно было слышать крики подвергаемых пыткам перед казнью и видеть бездоказательно казненных на виселицах» (Чедвик).

Действительно, Августин в принципе отвергал смертную казнь, но отнюдь не на гуманных — лишь на теологических и тактических основаниях она исключала возможность покаяния и помогала противникам в мученичестве, в большей способности к конкуренции Епископ знал также не только то, что католические землевладельцы обращались с циркумцеллионами «как со всеми уличными разбойниками», но и то, что палачи императора автоматически ликвидировали донатистов, увечивших католических священников или разрушавших церкви. И Августин практически удовлетворился смертными приговорами.

Однако не только этим Государство, согласно Августину, обязано служить церкви, обязано защищать веру, бороться с еретиками. Да, утверждает он, церковь применяла, пользуясь государственной властью, не чужую, а свою собственную, данную ей Христом силу. И если уж до этого на донатизм (который, должно повторить, догматически с католицизмом почти полностью гармонировал) пролились «потоки крови», то это кровопролитие пошло дальше в его время мощных восстаний и смут «чем жестче поступает государство, тем громче Августин выкрикивает слова одобрения» (Аланд). Ведь в длинной эпистоле Бонифацию он санкционировал даже гражданскую войну против донатистов, хотя генерал, пришедший в Африку с Дуная через Марсель, провел свою жизнь среди иностранцев и иноверцев, и схизматики, парадоксальным образом, должны были сражаться с готскими войсками, с арианами, то есть «еретиками».

Здесь прославленнейший учитель церкви показывает себя во всем величии, как плагиатор и лицемер, как епископ, который не только оказывал страшное влияние в течение своей жизни, но — более того — стал зачинателем политического августинизма; как прообраз всех покрытых кровью инквизиторов столь многих столетий, их жестокости, коварства, ханжества, как застрельщик страха, средневековых взаимоотношений церкви и государства. Ибо пример Августина позволял запихивать «мирской рукой» в пыточные камеры, в ночь подземелья, в пламя костров миллионы людей, даже детей и стариков, смертельно больных и калек — и ханжески просить у государства пощадить их жизни. Ответственность за всех в будущем гонимых «еретиков», подвергнутых пыткам «еретиков», сожженных «еретиков» палачи и негодяи, князья и монахи, епископы и папы могли перелагать на Августина и перелагали на него; подобно реформаторам.

Святой сам в свое время издевался над донатистами при преследовании они должны, однако, согласно Евангелию, «бежать в другой» город (Евангелие от Матфея, 10, 23). Да, он точно дал понять, что христианский император имел право наказывать «безбожие», что перед лицом множества приобретенного имущества, замков, общин и городов не имеют значения несколько покойников Никакой успех не бывает без определенной доли потерь Его циничная калькуляция с потерянными, спасенными, убитыми напоминает Гансу-Иоахиму Диснеру «о современной империалистической стратегии», да и об «Учении о милости» Августина. А донатист Тиконий, мирской теолог, один из значительнейших писателей своей церкви, которая его отлучила около 380 г (но он не стал, как ожидали некоторые, католиком), аутсайдер, чей «ранг как мыслителя и христианина», чью «мужественную самостоятельность одинокого верующего» (Ратцингер) католики теперь восхваляют, католики, преследующие даже сегодня, — так вот Тиконий увидел в свое время в охоте на донатистов «мерзость запустения» (Евангелие от Матфея, 24, 15).

Когда anno 420 государственные сыщики искали епископа из Тимгада, Гарденция, тот бежал в роскошную базилику, окопался там и угрожал отречься вместе с общиной Руководящий чиновник Дульцитий, благочестивый христианин, тем не менее травивший людей той же веры, заколебался и запросил Августина. Святой, изобретатель учения о предназначении sui generis,Своего рода, особого рода, своеобразный (лат).конечно, ответил «Но так как Бог по сокровенному, но справедливому закону подверг некоторых из них вечному наказанию, то, без сомнения, лучше, чтобы — пусть даже если некоторые погибнут в собственном огне — несравнимо большее большинство было удержано от того губительного раскола и распыления и было собрано, чтобы все вместе горели в вечном огне, заслуженном богохульным расколом».

Для этого годится следующее Католический епископ из Гиппона Диаррита (Бизерта) годами держал в тюрьме своего донатистского соперника, даже пытался его казнить. В воспоминание о своей победе он потом построил обширную базилику, носившую его имя, — и Августин выступил при освящении ее с проповедью.

Если в Африке уже с некоторых пор синоды обсуждали восстановление донатистов в правах — в 386 г в Карфагене, в 393 г. в Гиппоне, в 397 г в Карфагене, в 401 г соответственно собор в июне и сентябре в Карфагене, — то теперь такие соборы проходили год за годом, за единственным исключением в 406 г., - на протяжении десятилетия, в 408 г даже дважды.

Состоявшееся в августе 403 г религиозное совещание на синоде в Карфагене грубо отстранило епископа Примиана. На следующий год карфагенский собор потребовал от государства применения указов о «еретиках» против донатистов — «обжалование к мирской деснице» (иезуит Зибен). Само собой разумеется, все зто произшло при ассистировании Августина, который, когда только мог, бывал на соборах. И вслед за этим нажимом последовали многие жесткие законы Сначала император Гонорий, лично обработанный двумя подвергшимися дурному обращению католическими верховными пастырями, сообщившими о «злодеяниях», издал в 405 г грубо наглядный «Эдикт единства», который приравнял донатистов к «еретикам», их церковь фактически распустил, все их встречи запретил, их божьи дома передал католикам, епископов, вроде Примиама из Карфагена или Петилиана из Цирты, отправил в ссылку, короче, украл у донатистов их руководителей и финансовые средства — для Августина акт Провидения, сам Бог, ликовал он, говорит в этих событиях. Это опять был Августин — «пожалуй, первый теоретик инквизиции», написавший «единственное в истории ранней церкви совершенное оправдание права государства подавлять некатоликов» (Браун) Святой видел теперь в применении силы лишь «процесс расслабления», «исправления трудностями» (per molestias eruditio), «контролируемую катастрофу», он извлек сравнение с отцом семейства, «который наказывает сына, которого любит», и каждый субботний вечер «ради предосторожности» бьет семью.

Вслед за «Эдиктом единства» от 405 г последовали новые государственные указы 407, 408, 409, 412, 414 гг. Было предписано насильственное возвращение донатистов, их церковь все более загонялась в подполье, начались ежегодные погромы. И когда в промежутке этих лет — с конца 409-го по август 410 г — правительство по государственным соображениям (Аларих двигался по Италии по всем направлениям) предоставило донатистам свободу культа, четыре африканских прелата поспешили ко двору в Равенне и пробили возобновление прежних законов преследования, включая наказание смертью. Донатистская церковь была запрещена и ее насильственно присоединили к католической — «Господь раздробил зубы льва» (Августин). Целые города, до сих пор донатистские, теперь стали из-за страха перед наказанием и силой католическими, как и собственный епископский город Августина, где когда-то пекари не позволяли католикам печь себе хлеб. Наконец-то он сам изгнал донатистов. Однако когда они (временно терпимые государством из-за вторжения Алариха) возвратились, то великий святой показался им «волком, которого нужно убить» Лишь случайно он избежал засады, которую ему устроили циркумцеллионы.

Летом 411 г по указанию правительства в термах Гаргилия, в Карфагене, еще раз собрались на «Collatio», публичную дискуссию из трех, в каждом случае дословно застенографированных заседаний, для чего приехали 286 католических и 284 (из, примерно, 400) донатистских епископов Императорский комиссар Флавий Марцеллин, друг Августина и преданный католик (которого католический император Гонорий, тем не менее, два года спустя, 13 сентября 413 г — праздник св. Киприана — велел обезглавить типичное судебное убийство), естественно, объявил донатистов побежденными «omnium documentorum manifestatione».«По всем явным свидетельствам» (лат).Католики настолько уверенно знали это наперед, что обязались при отрицательном для себя исходе уступить до натистам свои епископские кресла.

Обращение побежденных к императору (среди прочего, — из-за подкупа Марцеллина) осталось без последствий Обвиненный еще и приказал распустить объединения циркумцеллионов и запретил все собрания донатистов, обвиняемых все более беспощадно. Страх нарастал, самоубийства учащались, прежде всего среди циркумцеллионов. Массы рабов и колонов, от которых кроме их рабочей силы нечего взять, ради сохранения «католического мира» должны быть загнаны принудительным трудом и кнутами своих господ в лоно Единоспасающей. Сами императорские «исполнители» заботились об этом Богатых настигали высокие денежные штрафы, до 50 фунтов золотом (для выдающихся), но доходило даже до конфискации всего имущества. Экспроприировали, лишали наследства и угрожали донатистскому клиру, враждебному унии, высылкой с африканской земли. Св. Августин, который хотя и учил, что «не всем все, но все заслуживают любовь и никто — несправедливости», сам тотчас изгнал своего «контрепископа» Макробия из Гиббона (куда тот возвратился около 409 г. после четырехлетней ссылки) и потребовал, применяя «саritas Christiana»,«Глубокое христианское уважение» (лат).дальнейшего сурового преследования. Меж тем, он упоминает эти события лишь мимоходом, тем более что все более запутывался в своем споре с Пелагием. В 414 г у донатистов отняли все гражданские права, а их богослужение наказывали смертной казнью. «Где любовь, — там мир» (Августин). Или, как торжествует позднее епископ Кводвультдей из Карфагена. «Змеи раздавлены, еще лучше проглочены».

Ожесточение донатистов использовал comes Africae Гераклиан и выступил в качестве контримператора. Летом 413 г он высадился, прибыв из Африки с большим флотом, в устье Тибра и двинулся на Равенну. Однако был совершенно разбит и обезглавлен в Карфагене по императорскому приказу.

После 418 г донатистская тема исчезает из дебатов североафриканских епископских синодов на десятилетия. В 420 г появляется последнее антидонатическое послание «Contra Gaudentium».В 429 г — со вторжением вандалов — прекращают существование и антидонатистские императорские указы, призывавшие к дальнейшему уничтожению. Однако схизма, сильно ослабленная, продолжается до VI-го столетия. Жалкий же остаток, избежавший длительного преследования, столетие спустя был — вместе с католиками — раздавлен исламом Африканское христианство было ослаблено, обанкротилось, а Северная Африка, религиозно в конце концов совершенно отличная от Европы, из ее сферы влияния спланировала в ближневосточную Бесследно исчезла недавно важнейшая христианская церковь, — единственная, впрочем, в среднеземноморском пространстве. Ничего от нее не осталось «Но причина заключается не в исламе, а в преследовании донатистов, благодаря чему католическую церковь так ненавидели, что донатисты приветствовали ислам как освобождение и, пожалуй, широким фронтом в него переходили» (Каверо).

Теперь Августин боролся не только с донатистами. Подкрепленный с благодарностью использованной, называвшей 156 «ересей» «Liber de haeresibus»св. епископа Филастера из Бресции, он каталогизирует в собственном опусе «De haeresibus»все-таки 88 от колдуна Симона до Пелагия и Целестия. Под № 68 он при этом изо всех сил проклинает группу, которая по религиозным причинам предается хождению босиком. Но все секты, говорит он, рождены самкой высокомерия и, — добавляет католик ван дер Меер, — «своеобразной глупостью».  http://knigosite.org/library/read/92331

Картина дня

наверх